П О Л Е В Ы Е    Ф И Н Н О - У Г О Р С К И Е    И С С Л Е Д О В А Н И Я  
Создано при поддержке Финно-Угорского Общества Финляндии Сайт размещен
при поддержке компании
ТелеРосс-Коми
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты  
карты

Карта: Республика Коми
Республика Коми



регионы

публикации

Архив :: Полевые отчеты и дневники

Жертвоприношения животных на летних календарных праздниках карел

А.П.Конкка

(материалы к описанию обряда)

Опубликовано в сборнике: Обряды и верования народов Карелии /Научные редакторы А.П.Конкка, Э.С.Киуру. — Петрозаводск, 1988. с.77-95.

В относительно недавнее время,на рубеже XIX—XX вв., характерным и значительным явлением карельского народного календаря были общественные (в основе своей, по-видимому, родовые или фратриальные) праздники с жертвоприношениями животных, проводимые в период летнего календарного цикла, в основном в июле-августе.

Кратких упоминаний о жертвоприношениях из разных районов Карелии в литературе и полевых материалах достаточно много. Данная статья представляет неизвестный для русского читателя материал о жертвоприношениях, составленный из нескольких наиболее полных и характерных описаний обряда.

На севере Карелии в дер. Суднозеро (Venehjärvi), на терри­тории нынешнего Калевальского района финскими исследовате­лями К. Карьялайненом и И. Инха в 1894 г. был зафиксирован и описан обряд жертвоприношения баранов на “первую богородицу”, т. е. в день успения богородицы 15.08 (все даты по старому стилю)[1]. Все действие и приносимые в жертву животные посвящались святому Миколе (Николаю Чудотворцу), что, видимо, и вызвало ошибочное утверждение И. Инха о дне проведения праздника как “дне Миколы”.

Как в самом Суднозере, так и в окружающих деревнях суще­ствовал обычай в случае болезни животного “делать завет”, т. е. посвящать его св. Николаю. По рассказам местных жителей, пос­ле этого, будто бы, баран сразу поправлялся и начинал на­бирать вес так, что к дню жертвоприношения выгодно отличался от всех прочих. Барана посвящали и в том случае, когда овцы плохо плодились и хирели или же когда пропадали в лесу. “За­вещанное” животное появляется из леса часто в тот са­мый день, когда надо отправляться на место заклания, и само туда устремляется. Интересно, что на фотографиях И. Инха (хо­тя в тексте это нигде специально не оговаривается) везде фигу­рируют бараны с белым цветом шерсти.

Ранним утром в день праздника под руководством распоря­дителя обряда — сторожа часовни в “священной роще”, ее окру­жающей, на берегу небольшого озерца происходило заклание приведенных на праздник баранов. В полу крыльца часовни? Имелось специальное че­тырехугольное отвер­стие, обычно закры­вающееся крышкой, куда сливали кровь каждого жертвенного барана после  того, как ему перерезали шею. Тут же на дере­ве снималась шкура и потроха, мясо раз­резали на куски и опускали в котел, ко­торый стоял неподале­ку на огне. Котел, как обычно в таких слу­чаях, хранился в сен­цах часовни. В воду, кроме мяса и соли, ничего не клали. Ког­да мясо было готово, его вынимали в спе­циальные берестяные короба, а в оставшийся буль­он клали муку и кру­пу, собранную по до­мам деревни, и вари­ли кашу, в которую добавляли баранье са­ло. К этому времени вокруг часовни соби­ралось в праздничном одеянии все население деревни (кроме малых детей  и немощных стариков) и прибыв­шие из других дере­вень  гости, группа же мужчин  (варкой мяса и каши ведали только мужчины) уже с раннего утра нахо­дилась на месте. Все прибывшие заходили на некоторое время в часовню, клали поклоны, “крестили глаза” перед икона­ми, читали молитву и приступали к еде, которую предварительно окуривали ладаном. Сначала съедалось мясо, а затем в ту же берестяную посуду накладывалась каша. Ели все, кто сколь­ко успеет. Мясо с голов поджаривалось на открытом огне или же варилось и также съедалось. Во время еды ни одна крошка не должна была упасть на землю, чтобы не достаться животным, особенно следовало остерегаться собак. Все остатки пищи, кости тщательно собирались в плетеную с крышкой корзину, после че­го она перевязывалась веревкой, на веревку для груза подвеши­вался камень, и корзина уносилась на берег озерца, где и топи­лась в воде. Шкуры баранов полагалось отдавать в часовню, ко­торые, правда, тут же выкупались за 20—25 копеек.

Женщины и девушки не принимали участия не только в при­готовлении пищи, но и в еде. Они могли только наблюдать за происходящим, стоя в стороне. По преданию, некий Липпони, живший много лет назад, дал кусочек жертвенного мяса попро­бовать своей дочери и в тот же день был наказан — медведь за­резал его корову и быка. Отметим, что медведь в качестве “ка­рающей силы” присутствует и в других рассказах, связанных с заповедями жертвенных праздников.

Если жертвенных животных оказывалось слишком много, то остаток закалывали на следующий день. В 1894 г. было приве­дено семь баранов, из них пять закололи в первый, а два — во второй день праздника. На праздник шли и приводили баранов со всего обширного района, связанного брачно-праздничными уза­ми, в том числе из дер. Костомукша, которая находилась при­мерно в 70 км от Суднозера. После вкушения жертвенного мяса праздник шел своим чередом — оба дня в деревне на площадке для игр проходили увеселения молодежи, продолжавшиеся до поздней ночи.

Ю. Крон[2], у которого, помимо вышеназванных источников, имелись еще какие-то рукописные описания жертвоприношений в Суднозере, добавляет к этому, что обряд жертвоприношения начинался в пятом часу утра (практически еще в темноте). Со­сновую рощу, в которой стояла часовня, он считает священным жертвенным местом, он пишет, что, по крайней мере, запрещено было вообще что-либо трогать в этой роще в обычное время, ни одной сосновой иголки нельзя убирать или уносить, все должно сгнивать на месте. Добавим, что те же запреты характерны и для всех карельских кладбищ. Ю. Крон пишет, что свежевание туш и варка мяса проходила вне ограды, которой была обнесена ча­совня, т. е. внутри ограды проходило только само заклание (на крыльце) и съедение мяса и каши. По его сведениям, бараньи головы и ноги сжигались на костре (что не совсем ясно из сооб­щения К. Карьялайнена), каша варилась ячменная, а у каждо­го, кто привел барана для жертвы, с собою имелся и свой хлеб. Мужчины едят, сняв головные уборы. Добавим, что у кострового, занимающегося варкой мяса, шапка также отложена в сторону .

Некоторые дополнения к вышесказанному находим также в работе финского лингвиста и этнографа П. Виртаранта[3], посвя­щенной старому быту деревень Калевальского района. Он за­фиксировал важную деталь в обычае посвящения: “если кто-либо заболевал (из людей), то он сам или кто-либо от его имени да­вал обет — отвести св. Миколе “барана богородицы”, чтобы больной выздоровел”. В последние годы существования обычая жертвоприношения в обряд, по-видимому, проникли всякого ро­да “послабления”, поэтому, по сведениям П. Виртаранта, кашу, приготовленную на второй день праздника из мясного бульона, могли есть и женщины.

Таковы фактические данные о жертвоприношении баранов в дер. Суднозере. Это не единственное свидетельство обществен­ных жертвоприношений из этого района Карелии. В дер. Вокнаволок, расположенной в 20 км от Суднозера на восток, на берегу оз. Куйтти, в прошлом происходили большие жертвоприношения быков и баранов на Ильин день. К сожалению, описанием обря­да в Вокнаволоке мы не располагаем. В дер. Ювалакша на оз. Куйтти обществом варили жертвенного барана в большом котле и съедали мясо во дворе часовни на берегу озера[4]. Действие проходило на покров (1.10). Население расценивало обряд как благодарительную жертву за полученный урожай, приплод и со­хранение стада.

Центром общественных жертвоприношений на территории практически всей Средней Карелии в прежние времена, вероятно, был остров Махосоари на оз. Селецком, невдалеке от старинно­го карельского села Сельги. Еще в конце XIX—начале XX в. сюда привозили “заветы” (в том числе жертвенных животных) из множества деревень, расположенных в полосе от с. Поросозера на юге и до с. Ругозера на севере (расстояние между этими пунктами по прямой более 150 км). На острове находились две часовни, относящиеся к селецкому обществу и приходу, посвя­щенные двум праздникам — Петрову дню (29.06) и успению пре­святой богородицы (15.08). Оба эти праздника были днями па­ломничества на о. Махосоари, причем на Петров день, кроме “завещанных” в часовню платков, полотенец, отрезов материи, одежды[5], шерсти, денег, свечей и т. д. (по случаю болезни, смер­ти или другого несчастья), привозили в больших количествах различную снедь — масло, творог, пироги, калитки, жаркое из телятины или баранины и пр. После молебна причт обычно соби­рал привезенные на остров продукты, которые шли в пользу церкви[6].

На успение на остров, помимо других приношений, привозили посвящаемых животных — молодых бычков, телок,  баранов и овец. Причиной принесения обета называли смерть близкого родственника, стихийное бедствие и разорение хозяйства, бо­лезнь, а также, по свидетельству жителей с. Сельги, “на успение обещали жертву на божью помощь, чтобы сохранилось наше стадо”.

Скот везли на остров на больших казенных лодках, там зака­лывали на пологом песчаном берегу у воды, а мясо варили в кот­лах, привезенных с собой. Мясо съедали обычно всем миром, ели досыта, но старались, чтобы попробовал каждый. Остатки мяса (если они были) обычно отдавали церковному старосте.

Многие детали обряда ко времени записи собирателями не сохранились в памяти местных жителей, кроме того, уже на рубеже веков обряд трансформировался в куплю-продажу жерт­венных животных. Устраивалось нечто в виде аукциона: тот, кто называл большую сумму, получал животное, которое увозил с со­бой (от заклания и варки мяса к тому времени уже отказались), деньги же шли в церковную казну. Тем не менее побудительные причины жертвоприношений оставались прежними. В таком ви­де обряд сохранялся здесь вплоть до начала 30-х годов нашего века.

Сохранилось предание об о. Махосоари, которое говорит ес­ли не о “божественном” происхождении острова, то, по крайней мере, о вмешательстве высших сил в его судьбу. “Старики пом­нят, что остров был раньше рядом с берегом, но бог на лошадях решил отвезти его дальше. Однако дуга сломалась и бог прика­зал: "Привозите сюда баранов, кто сможет, и здесь будете их за­калывать"”. Второе предание гласит, что однажды лед так схо­дил, на озере весной, что весь поднялся на остров и перекатывал­ся через остров и часовни, но часовням ничего не сделалось, не сломалось ни дощечки[7]. Интересно, что предание о вмешательст­ве потусторонней силы (бог/черт) в месторасположение природ­ных объектов достаточно часто встречается на севере и, вероятно, может служить своеобразным “индикатором” их “святости”, говорящим об их былой культовой или мифологической значи­мости.

Наибольшее количество свидетельств имеется в литературе о крупнейшем в Приладожье “языческом” культовом центре, включающем два острова на северо-восточном берегу Ладожско­го озера — Мантсинсаари и Лункулансаари, и известном путеше­ственникам, судя по старинным картам, еще в конце прошлого тысячелетия[8].

На о. Мантсинсаари в дер. Тюёмпяйнен ежегодно проводился “День быка”, приуроченный к Ильину дню (в Ильин день, если он приходился на воскресенье, или же в следующее за ним воск­ресенье). В этот день жители округа Салми (деревень двух ост­ровов и домохозяева с материка вплоть до северной оконечности округа) приносили в жертву быков и устраивали ритуальную жертвенную трапезу. Привожу обобщенные данные о празднике, собранные у местного населения и опубликованные в книге Ниило Саухке “Карельские праздники”[9].

Пророк Илья у местного населения (как, кстати, и во многих других местах — в Сегозерье св. Илья часто выступал даже си­нонимом слова “хлеб”) был покровителем злаков. Считалось, как отмечает Н. Саухке, что грозы на ильинской неделе способ­ствовали обильному урожаю. “Чем больше ильинских гроз, тем больше осенью в ларях зерна”, — говорили в народе. Если в на­чале лета холод останавливал рост трав и злаков, крестьяне об­ращались с молитвой к святому Илье о тепле и хорошей погоде, ясном небе. К Илье обращались и тогда, когда ранние замороз­ки угрожали побить урожай. Как у славян (Перун-Илья), так, вероятно, и у многих прибалтийско-финских народов христиан­ский святой перенял основные функции языческого божества Укко — бога грома, владетеля высших небесных сфер. В некото­рых случаях (в заклинаниях и поверьях) Укко и Илья взаимоза­меняемы. Однако в Салми была своя специфика — св. Илья здесь выступал также как охранитель домашнего скота, что было связано, вероятно, с общей скотоводческой направленностью праздника, жертвоприношениями, но, возможно, и с истоками обряда, уходящими своими корнями в охотничье хозяйство прежних обитателей края.

Что же касается истоков, то на о. Мантсинсаари сохранялось несколько вариантов преданья о происхождении жертвоприно­шений быков, в том числе широко известная на севере легенда об олене[10] следующего содержания (по книге Н. Саухке): в ста­рые времена св. Илья каждый год на свой праздник к закланию для торжественной трапезы отправлял белого оленя. Старейши­ны в день св. Ильи еще до восхода солнца собирались на берегу Ладожского озера напротив дер. Тюёмпяйнен встречать по­сланца св. Ильи. На восходе солнца белый олень появлялся в во­дах озера плывущим к берегу Тюёмпяйнен и отдавался старей­шинам для жертвоприношения.

Однажды то ли св. Илья задумал проверить на прочность ве­ру салминцев, то ли попы своими наветами сглазили погоду (церковь боролась с языческим по происхождению праздником), но в одно тихое ильинское утро вдруг разразилась невиданная ранее буря с громом и молниями. Воды Ладоги вздымались и бушевали, но с неба не упало ни капли. Старейшины уже бы­ло решили, что близок конец света, так как белого оленя не бы­ло видно. Однако, обсудив столь чрезвычайное положение, они, по предложению старосты из дер. Орихсельга, решили вместо оленя заколоть трехгодовалого выхолощенного быка (олень был того же возраста). Найдя решение и приведя быка из Орихсельги (одна из деревень о. Мантсинсаари), который оказался са­мым откормленным из всех имеющихся, они произнесли молит­ву, повернувшись в сторону часовни Ильи, благодаря его за то, что он направил их на путь истинный.

В момент жертвоприношения буря на Ладоге унялась так же скоро, как и началась, тучи рассеялись и солнце стало под­ниматься над горизонтом. И тут старейшины увидели плывуще­го в водах озера белого оленя. Он поднялся на берег, подошел к месту жертвоприношения, принюхался к мясу быка и, посмот­рев на старейшин, мотнул несколько раз головой, как бы одобряя их действия. После этого он сошел к берегу и бросившись в во­ду озера, поплыл, исчезнув из глаз старейшин на бескрайних ладожских просторах. После этого белого оленя уже никто не видел. С тех пор стали приносить в жертву св. Илье трехгодова­лых выхолощенных быков.

Далее у Н. Саухке следует описание обряда жертвоприноше­ния, записанное со слов очевидцев и последний раз происходив­шего в 1892 г.

Перед Ильиным днем сторож часовни св. Ильи в дер. Тюём­пяйнен принимал посвященных Илье животных (трехгодовалых быков) от жителей окружающих деревень. Ему вменялось в обя­занность содержать и кормить их отборными кормами вплоть до момента жертвоприношения. В Ильин день до восхода солнца старосты деревень острова и хозяева посвященных быков собирались в доме сторожа, откуда отводили животных на место за­клания невдалеке от часовни. Сторож часовни выполнял обязан­ности главного жреца и распорядителя праздника. От имени жертвователей он обращался с короткой молитвой к св. Илье, призывая его принять жертву и обеспечить хозяевам животных прирост поголовья их стада. Хозяева быков придерживали в это время животных, а старосты вставали с топорами напротив, и, когда сторож, произнеся “Во имя Отца и Сына и Святого Ду­ха”, говорил “Аминь”, топоры опускались на головы быков. Сто­рож ножом вскрывал аорты на шеях быков и пускал кровь.

Из деревни в это время приходили несколько мужчин с боль­шими котлами. Они устанавливали котлы на камнях, разрубали мясо, мыли его в Ладоге и ставили вариться. Распорядитель за­жигал огонь под котлами, произнося при этом, что зажигает огонь во имя св. Ильи.

Во время варки мяса на озере одна за другой появлялись лодки с жителями из близлежащих деревень о. Лункулансаари и с побережья, а также и более отдаленных деревень из глуби­ны материка. Они высаживались, неся с собой узлы с празднич­ной одеждой и корзины с пищей. Тут же у часовни прибывшие переодевались и оставляли вещи, соединив их воедино по дерев­ням (у каждой деревни было свое традиционное место). Сторож ударял в часовенные колокола, призывая собравшихся на импро­визированную службу (духовенство на празднике не принимало участия), после чего продавал свечи и, после зажжения постав­ленных в часовне свечей, некоторое время читал Евангелие. Пос­ле этого он произносил: “Дорогие гости, прошу всех на ильинскую трапезу”.

Женщины расстилали белые скатерти на земле и выставляли на них из корзин пироги, калитки, рыбники, квас и ложки. Рас­саживались посемейно. Все обращали взоры на часовню Ильи, и распорядитель читал короткую молитву, в которой, обращаясь к св. Илье, просил освятить пищу и просил у него здоровья, дол­голетия и удачи в жизни для всех участников праздника. По знаку сторожа женщины брали из котлов в блюда мясо и бульон и начиналась трапеза. Несколько сотен семей одновременно при­общались к жертвенному мясу.

По окончании трапезы взоры опять устремлялись к часовне. Сторож читал благодарственную молитву: “Святой Илья-корми­лец, ты всегда выращивал для нас хороший урожай, кормил свой народ и угощал нас обедом из своей пищи (запасов), мы благода­рим тебя за все и просим тебя вырастить этим летом урожай еще лучше и обильнее, потому что, как ты и сам знаешь, у нас едоков прибавилось. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, присно и во веки веков. Аминь”. После этого распорядитель призывал еще присутствующих разобрать оставшееся в котлах мясо, чтобы ничего не осталось, и отвезти эту часть жертвенного мяса домой детям.

Второй частью праздника “Дня быка” были конские ристали­ща, в которых могли принять участие все присутствующие на празднике мужчины (при наличии у них своих лошадей) или же их сыновья на отцовских лошадях. Соревнующийся должен был скакать без седла, можно было использовать только покрывало, чтобы не запачкать праздничный костюм. Вицу или кнут можно было использовать без ограничений. Большинство, принимающих участие в скачках, составляли жители деревень о. Мантсинсаари, но привозили лошадей и участвовали в состязаниях также и жители отдаленных деревень с материка, так как это соревно­вание пользовалось большой популярностью в округе.

Всадники выстраивались на праздничной игровой площадке рядами, стоя рядом с лошадью и придерживая ее за уздечку. Распорядитель криком давал сигнал к началу состязания, и всадники вскакивали на коней. Проскакать следовало по до­роге через всю дер. Тюёмпяйнен до мельницы, затем назад до финишного столба, которого надо было коснуться рукой. Весь путь составлял около 4 километров. Зрители бурно реагировали на все перипетии скачки и громко кричали здравицу победителю, даже если это был 15-летний подросток. Победитель получал по­четное звание “всадника святого Ильи”, что давало ему неогра­ниченное преимуществ перед другими, особенно в выборе неве­сты, ибо заключить брак с “всадником святого Ильи” считалось лучшей партией.

По окончании скачек распорядитель праздника продавал шкуры жертвенных быков с аукциона, вырученные средства шли в часовню. После этого праздник в деревне продолжался, моло­дежь отправлялась на дневное игрище на площадку для танцев, а старшие — в гости к родственникам и знакомым.

Церковь боролась с языческим “Днем быка” всеми средства­ми. С 1882 г. на о. Мантсинсаари был организован свой приход, с побережья привезено церковное здание и установлено в дер. Пелтойнен. Неоднократно сменявшиеся священнослужители пы­тались помешать проведению “Дня быка” и праздничной трапе­зы. В конечном итоге распорядители объявили, что проводивший­ся в 1892 г. праздник станет последним. На него собралось не­обычно много народа, и мясо трех пожертвованных быков было съедено полностью. На последнем празднике были изменены ус­ловия дальнейших пожертвований, которые продолжали быто­вать (но животных уже не закалывали и мяса не ели). Ильин­ской часовне в новых условиях жертвовали некастрированных бы­ков, начиная с двухлетнего возраста. Утром Ильина дня сторож часовни проводил аукцион среди участников праздника, быки продавались, а деньги шли в пользу часовни, часть денег теперь выплачивалась также жертвователю. Последний раз бык был пожертвован часовне в Тюёмпяйнен в 1912 г. Праздник носил имя “Дня быка” до 1892 г., т. е. до того дня, пока быков закалы­вали для праздничной трапезы, впоследствии это был просто Иль­ин день. Скачки на лошадях проводились до того дня, пока по­ступали жертвенные животные в часовню, после 1912 г. прекра­тились и они.

В приведенном тексте лишь вскользь упоминается о функции покровительства св. Ильи домашнему скоту, тогда как другие ав­торы, составившие описание праздника, утверждают, что основ­ным значением ритуального действа было охранение стада от болезней и диких зверей. Как сообщает А. Генетц[11], когда медве­ди или болезни постоянно сокращают крестьянское стадо, то хо­зяин пытается освободиться от этих напастей тем, что дает обет св. Илье пожертвовать ему на праздник быка. Объясняли даже само происхождение праздника тем, что однажды волк или мед­ведь появился на острове и целое лето резал скот, никакие сред­ства не помогали и, наконец, крестьяне обратились к св. Илье с молитвой избавить их от зверя, пообещав ему в награду жерт­ву — быка из стада. Хищник исчез, и с тех пор стали проводить обряд жертвоприношения. Как отмечает Ю. Крон[12], когда хищ­ники или эпизоотии губят стадо, хозяин дает обет Илье пожерт­вовать быка в надежде, что его не постигнет худшее зло, и обе­щает, что первого родившегося у него бычка будет откармливать в этих целях. Посвященного быка выращивают до трехлетнего возраста дома и отправляют весной на остров, где жители дер. Тюёмпяйнен безвозмездно откармливают его до дня жертвопри­ношения.

Что касается объяснения происхождения праздника нападе­нием хищников, то, вероятно, прав М. Варонен[13], замечая, что это может быть лишь вариантом более раннего рассказа о том, что в 1858 г., когда, как вспоминали старики, некоторое время уже не проводили жертвоприношений быков, медведь приплыл на остров и начал резать скот, после чего жертвоприношения опять возобновились. Весьма близок к этому рассказ о том, что когда однажды случилось так, что никто не пожертвовал быка на праздник, то следствием было проникновение волка на ост­ров, где он зарезал много крестьянского скота. Таким образом, здесь падеж скота выступает лишь как орудие мести неудовлет­воренного божества.

В некоторых источниках, например, в материалах О. А. Форстрема, причины посвящений животных на “День быка” несколь­ко иные — быка отдают в жертву из тех домов деревень округи, где в течение года произошло какое-нибудь большое несчастье, или же если в каком-либо доме опасаются, что оно может насту­пить[14] (это объяснение практически совпадает с вышеприведен­ными мотивами пожертвований на о. Махосоари).

Приведем дополнительные сведения об обряде жертвоприно­шения на о. Мантсинсаари из других (в основном ранних) источ­ников. Сценой ритуальных действий на острове, как пишет М. Хаавио[15], была реликтовая еловая роща (старое кладбище) и берег озера. Эта роща, как отмечает Ю. Айлио, еще и поныне (конец XIX в.) сохранила все признаки священного жертвенного места. Высокие ели плотной группой стоят недалеко от берега Ладожского озера и сразу приковывают взгляд, так как старого леса на всем острове нет и в помине[16] . У елей, по не­которым сведениям, была обрублена часть ветвей, т. е. они пред­ставляли собой карсикко — деревья с особым образом обрублен­ными ветками, вершинами и т. д.[17]

Некоторые авторы отмечают, что иногда, когда быков на празднике оказывалось больше обычного, одного или двух остав­ляли в деревне на случай, если в следующем году пожертвований не будет[18]. Быков в таком случае содержали на средства часов­ни. Посвященный бык не должен был покрывать коров. Если же быка для жертвоприношения не оказывалось, то его покупали на средства, вырученные на празднике[19]. М. Хаавио пишет, что, по некоторым введениям, существовал своего рода “жертвенный круг” деревень — каждая из четырех деревень острова раз в год выделяла быка для жертвоприношения, один из домохозяев — очередник — давал обет перед собравшимися на празднике в следующем году привести быка. Однако более ранние сведе­ния о том, что быков привозили даже из деревень северного Салми, значительно расширяют этот круг[20].

В литературе существует несколько версий о том, как вы­полнялось само жертвоприношение. Согласно одной из них заклание проходило в помещении (в одном из ближайших домов), что объяснялось желанием скрыть этот момент от глаз посторон­них[21]; другая версия утверждает, что забой быка проходил нака­нуне праздника, в субботу, поздно вечером. Тушу и шкуру остав­ляли на санях до утра, а в 7—8 часов отвозили на место трапе­зы, где разрубали тушу и варили мясо[22]. В обоих случаях замет­но стремление скрыть сам процесс заклания животного, что, ве­роятно, осуществлялось под влиянием борьбы церкви с самим фактом жертвоприношения.

Несомненно, традиционным местом жертвоприношения явля­ется либо сама еловая роща (М. Хаавио считает этот вариант наиболее древним), либо площадка на берегу Ладожского озера напротив рощи. В последнем варианте, по материалам М. Хаа­вио, забой выполнял особый жертвенный жрец — сторож часов­ни, а хозяин быка помогал ему при этом[23], что согласуется так­же с вышеприведенными данными Н. Саухке. В одном из рас­сказов, сообщенных Ю. Айлио (автор отмечает этот рассказ как заслуживающий доверия), говорится, что заклание с участием хозяина быка проходило на берегу озера, после чего тушу дос­тавляли во двор часовни (т. е. в рощу), где ее разрубали и рас­пределяли по котлам[24]. Если же, по одному из вариантов, быка закалывали в роще, то мясо варили на берегу озера[25]. Отметим, что берег озера так или иначе фигурирует во всех вариантах, более того практически все места жертвоприношений подобного рода на севере находились у воды (ср. заклание быка на о. Махосоари на Селецком озере проходило на песчаном берегу).

Имеется несколько сообщений о том, что котлы для варки мяса (небольшие) участники трапезы приносили с собой (веро­ятно, посемейно) и сами варили разделенное на множество кус­ков мясо на берегу[26], трапеза же проходила в еловой роще, где в старой часовне (представлявшей собой, собственно, навес над большим деревянным крестом) на время варки мяса оставля­лись принесенные из дома пироги, хлеб и прочее[27]. Все авторы отмечают, что хлеб и ложки каждый участник трапезы приносил с собой (если у кого-то не было пирогов, то ложка и хлеб были обязательно). То же говорится и о соли. По материалам И. Хаутала, мужчины из соседних деревень приезжали на лошадях вер­хом, в кармане — соль и деревянная ложка в голенище[28].

Вокруг котлов за трапезой люди рассаживались по степени родства и знакомства, приглашали также и незнакомых. Жите­ли деревень острова готовили к празднику солодовое пиво, кото­рым угощали гостей. По сообщению Ю. Айлио, кроме того, из пророщенных зерен мололи муку, а из нее пекли блины или ола­дьи. Блины разрывали на мелкие части так, чтобы каждому дос­тался хотя бы крохотный кусочек. Их называли киапа1а. Одна из женщин доставала мясо на большое деревянное блюдо, размель­чала его и опускала обратно в котел, так, чтобы каждый мог его взять своей ложкой. Ели в полной тишине. Если мясо остава­лось, то звали нищих[29]. В сообщении, приводимом И. Хаутала, говорится, что обычай разрешал нищим подходить и есть по вы­бору из любого котла[30].

По некоторым данным, уносить с собой недоеденные остатки. жертвенного мяса не разрешалось (угощение ими домашних, не присутствовавших на празднике, возможно, более поздняя черта, свидетельствующая о постепенном разложении  канонов. обрядового поведения). Ю. Крон пишет, что в некоторых случа­ях остатки мяса могли отнести на ночь в часовню, а назавтра скормить работающим поблизости сенокосцам[31]. Однако наибо­лее древней представляется практика выбрасывания остатков трапезы в воду. О. А. Форстрем отмечает: “Если народу на празднике не наберется достаточно много и часть жертвенного мяса останется недоеденной, то эти остатки выбрасывают в море (Ладогу — А. К.), их никто не должен уносить домой”[32]. По сведениям М. Хаавио, “когда трапеза подходила к концу, остатки вываливали на камни или, по другим данным, в Ладогу”[33]. “Ос­татки в воду” — устойчивая формулировка, бытовавшая среди знатоков обряда жертвоприношения в Тюёмпяйнен. Об этом же упоминает и Ю. Крон: “если все (мясо — А. К.) не смогут съесть, то выбрасывают остатки в Ладогу”[34].

Относительно конских бегов М. Хаавио сообщает следующее: “Вечером в День быка на песчаной гряде проводили скачки— мужчины, юноши и молодые парни состязались в верховой езде в седлах. Одновременно соревновались две лошади, пробегая наперегонки около полутора километров и возвращаясь быст­рым шагом обратно, пока не подходила очередь состязания с новой лошадью. Таким образом, самая сильная лошадь выяв­лялась в конце скачек, которые длились 3—4 часа подряд”[35]. Ве­роятно, подобная организация соревнований — более поздняя традиция, нежели описанные Н. Саухке конские ристалища.

Помимо легенды о северном олене, приплывавшем на место жертвоприношения с Ладоги, записанной М. Хаавио в 1910 г., он приводит еще одну запись, касающуюся темы оленя: “Однажды крестьянин, давший обет привести быка на праздник, не привел его. Других желающих тоже не оказалось — нависла угроза празд­ника без жертвоприношения. И тут люди заметили в роще дико­го северного оленя, который оказался таким ручным, что его уда­лось поймать. Его забили и мясо сварили. Илья не остался без “быка”[36].

Вышеприведенные описания обряда жертвоприношения у ка­рел н связанных с ними ритуальных действий представляют собой лишь некоторую часть сведений, известных в литературе и архив­ных собраниях. Более того, имеется достаточно много этнографи­ческого материала по жертвоприношениям у соседнего русского населения, финнов, ингерманландцев, ижоры, води, вепсов и дру­гих народов. Следующим этапом изучения карельских календар­ных обрядов и праздников, связанных с жертвоприношениями жи­вотных, должен стать их сравнительный анализ с фактами, отме­ченными в общей этнографической зоне Европейского Севера.



[1] Inha I. K. Kalevalan laulumailta. Helsinki, 1921. S.357—362; Karjalainen K. Matkakirje Venäjän Karjalasta. Valvoja. Helsinki, 1894. S.351—352.

[2] Krohn J. Suomen suvun pakanallinen jumalanpalvelis. Helsinki, 1894. S.173—175.

[3] Virtaranta P. Vienan kyliä kiertämässä. Helsinki, 1978. S.12.

[4] Ibid., s.171—172.

[5] Платки и рубахи могли снять с себя и оставить в часовне.

[6] Тексты см: Духовная культура сегозерских карел конца XIX—начала XX в. Л., 1980. С. 93—95, 116—119.

[7] АКФ, ф. 1, оп. 2, кол. 5, ед. хр. 9.

[8] Haavio M. Eine karelische Hekatombe //Studia Fennica. Helsinki, 1959. Т.8. S. 49—59. Статья М. Хаавио полностью посвящена обряду жертвоприношения бы­ков на о. Мантсинсаари.

[9] Sauhke N. Karjalan praašniekat. Juväskylä. S.162—172.

[10] Шаповалова Г. Г. Северно-русская легенда об олене //Фольклор и этно­графия русского севера. Л., 1973. С.209—223.

[11] Genetz A. Kuvaelmia kansan elämästä Salmin kihlakunnassa. Koitar. Helsinki, 1870. I. S.97.

[12] Krohn J. Op. cit., s.176.

[13] Varonen M. Vainajainpalvelus muinaisilla suomalaisilla. Helsinki, 1898. S. 345.

[14] Forsström O. A.  Kuvaelmia Itä-Karjalasta. Valvoja. Helsinki, 1886. S.502.

[15] Haavio M. Op. cit., s.51.

[16] Ailio J. Uhritavoista Mantsin- ja Lunkulansaarella Salmissa //Virittäjä. 1897. S.55.

[17] См. об этом: Конкка А. П. Карельское и восточнофинское карсикко в кругу религиозно-магических представлений, связанных с деревом //Этнокультурные процессы в Карелии. Петрозаводск, 1986. С. 85—112.

[18] Forsström O. A. Op. cit., s.502—503; Genetz A. Op. cit., s.97. Ю. Крон (Ор. сit., s. 176) отмечает, что оставленных на следующий год быков кормили в домах деревни, соблюдая очередность.

[19] Haavio M. Op. cit., s.51; Ailio J. Op. cit., s.56—57.

[20] Haavio M. Op. cit., s.51—52.

[21] Ailio J. Op. cit., s.56.

[22] Haavio M. Op. cit., s.53.

[23] Ibid., s.53.

[24] Haavio M. Op. cit., s.56.

[25] Ailio J. Op. cit., 53.

[26] Ailio J. Op. cit., s.56; Hautala J. Vanhat merkkipäivät. Helsinki, 1948. S.277; Genetz A. Op. cit., s.97.

[27] Ailio J. Op. cit., s.56.

[28] Hautala J. Op. cit., s.277.

[29] Haavio M. Op. cit., s.54; Ailio J. Op. cit., s.56.

[30] Hautala J. Op. cit., s.277.

[31] Krohn J. Op. cit., s.178.

[32] Forsström O. A. Op. cit., s.503.

[33] Haavio M. Op. cit., s.54.

[34] Krohn J. Op. cit., s.178.

[35] Haavio M. Op. cit., s.54—55.

[36] Ibid., s.56. Легенда о приплывавшем с Ладоги олене приводится и Ю. Кроном (Op. cit., s.178—179).


поиск

2


новости
- 22 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Внутренние границы культуры».

- 12 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) ««Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса».

- 6 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Иконические» символы традиций в этнорелигиозных контактах русского и прибалтийско-финского населения Карелии».

- 25 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта».

- 20 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Карельский стиль».

- 18 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Традиции Карелии в иконической реальности Финляндии».

- 10 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Текстильная тема в обрядовой практике (по материалам Карелии)».

- 15 июля 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Девка прядет, а Бог ей нитку дает».

- 12 июня 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Мать-и-мачеха» женской магии».

- 26 мая 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «О некоторых локальных особенностях вышивки русского населения Олонецкой губернии».

- 19 января 2010 г.
Статья Ю.П. Шабаева «Русский Север: поиск идентичностей и кризис понимания».


фотоархив



Промысловое снаряжение локчимского промысловика. с. Мордино. У.Т. Сирелиус. 1907 г.




Интернет портал WWW.KOMI.COM
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты