П О Л Е В Ы Е    Ф И Н Н О - У Г О Р С К И Е    И С С Л Е Д О В А Н И Я  
Создано при поддержке Финно-Угорского Общества Финляндии Сайт размещен
при поддержке компании
ТелеРосс-Коми
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты  
карты

Карта: Республика Коми
Республика Коми



регионы

публикации

Публикации :: История изучения этнографии

Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта

В.В. Сурво (Хельсинки), А.А. Сурво (Хельсинки)

Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта // Россия и Удмуртия: история и современность. Материалы международной научно-практической конференции, посвящённой 450-летию добровольного вхождения Удмуртии в состав Российского государства. Ижевск, 20-22 мая 2008 г. / Сост. и общ. ред. В.В, Пузанова и А.Е. Загребина. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2008. С. 832-840.

В 1551 г. М. Агрикола (около 1510 – 1557), открывший эру печатного финского слова, издал перевод «Давидова Псалтыря», в предисловии к которому привёл перечень 24 божеств хямяляйцев и карел[1]. Разделяя идолов на хямяляйских и карельских, М. Агрикола имел ввиду язычество подданных средневековой католической Швеции. Карелы России считались русскими (ryss), и о них вообще умалчивается[2]. До второй половины XVIII в. перечень оставался единственным источником по финской мифологии. Список не раз воспроизводился в поэтической форме другими авторами и переводился на ряд языков, но интерес к мифологии оставался формальным, что не расширило круг приведённых Агриколой сведений[3]. Следующие два с половиной столетия с лихвой восполнили этот пробел.

М. Агрикола возник из забытья в XIX в., отвечая потребности национальной мифологии в герое-просветителе[4]. В соперничестве за статус субъекта истории доминировала западническая трактовка историчности, условием модернизации стало перенимание у шведов роли «форпоста Запада» и, соответственно, перенесение «восточной» специфики собственной мифологии и географии на российское пространство. В агриколовом перечне божеств заложены истоки соперничества между «хямяляйцами» и «карелами». В XIX-XX вв. эта модель реализовалась в идейном брожении фенноманов, шведоманов, младофиннов, карелианистов, буржуазии, пролетариата, великофинляндцев и прочих персонажей модерновой мифологии. Декорации сменялись, смысл оставался прежним: перманентный диалог-конфликт между «западной» и «восточной» моделями «культурного диалекта», претендовавшими на роль «языка»[5]. В национально-романтической мифологии хямяляйцы получили роль эталонной части финляндского народа[6]. Карелия и карелы были наделены «периферийным» статусом.

Обучаясь в Выборге, М. Агрикола взял себе прозвище, соответствовавшее роду занятий отца: Agricola ’Земледелец’. Став позднее реформатором, он раскорчёвывал символическое пространство, чтобы засеять целину семенами чистой веры[7]. Список идолов был не просто подражанием пантеону греческих богов, но имел многоуровневое идеологическое значение, утверждая в финноязычной сфере новое мировоззрение и конструируя отношение к противникам по религиозной войне. Внутренним врагом было католичество, внешним – православная, т.е. «языческая» Россия. С получением Финляндией независимости реформаторство всего и вся достигло последней грани. Направленные против российской метрополии центробежные тенденции оказались в самой сердцевине вдруг возникшего семиотического «центра», нуждавшегося теперь в собственной «периферии». В очередной раз определилась символическая целина, где вместо Великой Швеции и Великого княжества Финляндского всё чётче проявлялись очертания Великой Финляндии.

В формировании мифологем и идеологем особая роль принадлежит «иконическим» элементам традиций. Национальные символы несут в себе энергию, которая актуализирует определенные модели поведения. Иконические символы и тексты составляют основу национальной культуры и определяют её характер, являясь своеобразным эталоном для создания подобных знаков. Таким образом национальная культура сохраняет изначальный характер[8]. В XIX в. представление о Карелии, как о неотъемлемой части грядущего «Идеального Отечества», стало ключевым концептом финляндского национального мифа[9]. Карелия превратилась в объект паломничества ученых, художников, композиторов, архитекторов, поэтов и прочих любителей старины. «Золотым веком» фин(лянд)ской истории она была представлена уже в самом названии первоначального варианта эпоса «Калевала», изданного в 1835 г.: «Калевала, или Старые Руны Карелии о древних временах Финского народа»[10]. Затем потребовалось подтверждение и иллюстрирование карелианистской риторики фотографиями традиционных пейзажей, орнаментами вышивки и пр. «иконическими» символами[11]. Открывшаяся в 1923 г. постоянная финно-угорская выставка Национального музея Финляндии подчеркивала культурную и историческую общность финляндцев и российских финно-угров. В представленной коллекции традиционной одежды акцент делался на сине-белой гамме цветов, тогда как особенно яркие цветовые решения и элементы традиций, ставившие под сомнение чистоту национальной культуры и  ассоциировавшиеся с инаковостью, буквально и символически удалялись за пределы визуального ряда[12], переводились в разряд «несуществовавших» текстов[13]. Параллели карельской вышивки с севернорусскими образами объяснялись не местными заимствованиями, а территориально, культурно и хронологически далекими византийскими параллелями[14].

Определение «финской школы» фольклористики как географически-картографической[15] точно отражает символическую подоплёку конфликта между «Западом» и «Востоком». За собиранием и картографированием фактов финно-угорского пространства должен был следовать их перевод в разряд символов, освящавших реальную географию, что предполагало масштабную экспансию. Слова К. Крууна в «Религиях финского рода» (1914 г.) по-особому звучат на общественно-политическом фоне того периода: «Изначальные злые духи появились из таких покойников, которые уже при жизни были отчуждившимися от своего рода злодеями или из-за какого-нибудь несчастья оставшиеся без обычных похорон и без даров, приносившихся на могилы»[16]. Февральскую революцию финляндская элита в большинстве своём приветствовала столь же эмоционально, сколь ненавидела потом Октябрь и «красных» финнов, обвиняя во всём рюсьских (ryssä)[17]. Демонология буквальным образом была списана на счёт инородцев. Новая волна демонизации рюсьских, прежде всего, была обусловлена появлением государственной границы, отрезавшей Финляндию почти от всего «финского рода», и неудавшимися попытками её изменения в годы «несуществовавшей войны[18].

«Красные» финны, бежавшие в результате гражданской войны в Карелию, мечтали построить свою «Великую Финляндию» и даже «красную» Скандинавию[19]. Населению Карелии отводилась маргинальная роль агриколовых «карел». Усилиями финнов карельский язык вытеснялся из официальной сферы и школьного образования, а идея создания карельской и вепсской письменности признавалась «шовинистической», политически неверной и служащей «одурачивания темных масс». Ситуация была характерна именно для Карелии. Например, в Тверской области разрабатывалась карельская письменность на латинской основе, была создана карельская азбука, организовано школьное обучение на родном языке и решалась кадровая проблема. Во второй половине 1930-х годов финнизация Карелии потерпела крах, обретя славу буржуазного национализма с известными последствиями для «красных» финнов. Финский язык лишился официального статуса, в 1938 г. за основу литературного карельского был принят собственно-карельский диалект, в течение года сменившийся ливвиковским[20].

М. Кууси задавался полусерьёзным и совсем не праздным вопросом: «Каким образом хямяляйцам удалось ввести в заблуждение до такой степени, что, несмотря на сословие или племенную принадлежность, мы восхищаемся теперь Сибелиусом, как финским композитором, Паасикиви, как финским государственным деятелем, а Киви и Линна, как финскими юмористами, хотя яснее ясного, что речь идёт о хямяляйских музыке, дипломатии и юморе?»[21] «Красные» финны профессионально играли роль «хямяляйцев», немало преуспев в уничтожении «шовинизма» своих давних антагонистов. Само название Карельской Трудовой Коммуны имело на финском принципиально иное звучание (KarjalanTyöväenkommuuni ’Трудовая Коммуна Карелии’), что создавало неадекватное представление о её «карельскости» у адресатов, не обращавших внимание на подобные языковые курьёзы или просто не знавших русский или финский языки. Проблемы перевода имели особое значение с точки зрения семиотических «центров», между которыми лавировали «красные» финны. Москве были адресованы рапорты о достижениях Карельской трудовой Коммуны, а Трудовая коммуна Карелии была «иконическим» реваншем в великофинляндском соперничестве с хельсинкскими белофиннами. Вскоре конфликт переместился на просторы Зимней войны.

В период Великой Отечественной войны «Великая Финляндия», наконец, стала иметь что-то общее с географией. Советская Карелия представляла собой объект пристального внимания политиков и военных Суоми при разработке военных стратегических планов в союзе с Германией. В 1940 г. президентом Р. Рюти был начат проект с целью научного аргументирования для немецкого командования положения о том, что «Восточная Карелия» и Кольский полуостров относятся к Финляндии. В годы войны на оккупированных территориях работали представители различных гуманитарных дисциплин - этнографы, фольклористы, историки, языковеды, искусствоведы-архитекторы. Для проведения исследовательских работ в армию было призвано немало университетских преподавателей. Также был создан Государственный научный Восточнокарельский Комитет. В январе 1941 г. Комитет приступил к созданию плана по научным исследованиям в Карелии. Материалы собирались как на оккупированных территориях, так и в лагерях среди военнопленных и ингерманландских финнов, депортированных в Финляндию из Ленинградской области[22].

Для ознакомления финляндской общественности с оккупированными территориями и формирования нужного общественного мнения с армией пришли писатели, поэты, художники, фотографы, кинооператоры. В Финляндии были организованы выставки карельских рукоделий. В самой Карелии была предпринята попытка возродить ещё не полностью угасшую традицию вышивки и тканья в виде ремесленных мастерских, продукция которых должна была поставляться в финляндские дома мод. Собранные на оккупированных территориях вещи значительно пополнили коллекции Национального музея Финляндии и стали основой для фондов других музеев. Исследователями публиковались как научные труды, так и адресованные широкой читательской аудитории публицистические статьи[23]. Политические цели приукрашались романтическим флером. «Восточная Карелия» представлялась музеем под открытым небом. «Это как Сеурасаари», - вспоминал М. Хаавио о своих первых впечатлениях от Олонца[24].

Население оккупированных территорий было разделено на национальное и ненациональное (kansalliset/ei-kansalliset). К первым относили карел, людиков, вепсов и другие родственные финнам народности (их оставляли в родных деревнях и жизнь продолжалась в привычном ритме), ко вторым – русское население, которое стали размещать в спец- и концлагерях для депортации впоследствии в отдалённые районы России. Полевой работой, последующей верификацией материала, публиковавшимися статьями и книгами исследователи были призваны не только научно обосновать планы по созданию Великой Финляндии, но и представить прибалтийско-финское население оккупированных территорий культурно принадлежащим и тяготеющим к Финляндии[25]. В книге «Восточный вопрос в/для Финляндии» Я. Яяккола, в частности, писал, что и многочисленные этнографические данные, и калевальские руны, распространившиеся в Восточную Карелию из Западной Финляндии (представление, доминировавшее в финляндской науке того периода), указывают, что в духовном наследии родственного населения нет никаких общих черт со славянской культурой или мировоззрением[26].

Послевоенная финно-угорская экспозиция Национального музея 1950-1968 годов была оформлена в сине-белой гамме (цвета финляндского флага). Позднее интерес к традициям был связан с культивировавшимся в Финляндии фольклоризмом, обретшим особую популярность в 1960-1970-е годы. Финно-угорская выставка 1972-1997 годов практически не обновлялась. Глобализационные процессы и вступление Финляндии в Евросоюз изменили значение финно-угорских традиций для современной финляндской культуры. В 1999 г. финно-угорские коллекции были перемещены из Национального музея в Музей культур, где они соседствуют с экспонатами из Индии, Африки и Азии. Очередные перекодировки «иконического» характера означают, что родственно-языковой аспект финляндского национального мифа утрачивает доминирующее значение. (Пра)финское, долгое время усердно собиравшееся финляндскими учёными, деятелями культуры и идеологами, замещается постэтничной мультикультурностью, в контекстах которой финно-угорским традициям отведена роль провинциальной экзотики глобального масштаба. Теряет связующее значение базовый элемент мифологии «родства»: собственно язык. Финляндцы настолько далеки от музеефицированного ими прошлого, что уже сегодняшнее поколение исследователей лучше понимает в переводе на английский, чем в оригинале, полевой материал, записанный в Карелии и Ингерманландии[27].

Противоречивость подходов в изучении прошлого и современности традиций Карелии и других финно-угорских регионов обуславливается географическими, конфессиональными, политическими, этническими особенностями этих территорий, однако превалирующее значение имеет смысловой запрос (явный или неявный) со стороны самой интерпретирующей стороны. Акцентирование внимания учёных на одних этносах и культурах, игнорирование других, изменения, претерпеваемые музейным делом, мода на те или иные темы изучения и т.д. свидетельствуют не только о специфике и динамике научных тенденций, но также об ожиданиях культурно-идеологических пространств, представителями которых являются интерпретаторы. В контексте представлений о языковом и культурном родстве финно-угорских этносов метагеографическому пограничью Финляндии был изначально определён важный периферийный статус. С поправками на современные реалии символические «пространства-между»[28] остаются сосредоточением семиотического «напряжения»[29], областью пересечения различных культурных ожиданий, научных тенденций и (гео)политических интересов[30].

Согласно А. Ф. Лосеву, число «предшествует всякому качеству», а количество представляет собой «сосчитанность чего-то качественного». Говоря о взаимосвязях бытия и небытия, исследователь выводит два основных принципа: становление как граница границы и становление как синтез (или совпадение) бытия с небытием: «…в становлении бытие не уходит в небытие, а небытие уходит в бытие. Если бытие уходит в небытие, то это значит, что небытие самим актом своего полагания тут же и снимает себя, или, что то же, бытие самим актом своего снятия бытия тут же и полагает себя. Отсюда получается характерная для становления сплошность и непрерывность. Достижение границы тут не только безгранично, но оно ещё и сплошно, непрерывно, абсолютно неразличимо в себе»[31].

Прототип «племенной» идеи присутствует в приладожском поминальном празднике piirut’пиры’, проводившемся после смерти обоих родителей. На трапезу приглашались предки до девятого поколения, а согласно ряду сведений -  также и живые родственники до девятого поколения[32]. Иерархия чисел оформляла имена в структуру, имена же наделяли числа содержанием. Маркировка первое/последнее зависит от «точки зрения» и конкретной ситуации. При проведении следующего ритуала новым поколением, занявшим место ушедших родителей, имена предков, ранее бывшие в перечне первыми/последними, утрачивали пограничное значение, но в потенциале сохраняли его. Это качество актуализировалось на другой крайней ступени иерархии, когда поколение, бывшее первым, становилось последним; девятое поколение живых становилось первым, проводя собственный ритуал, и т.д. Счёт «в обе стороны» обеспечивал неразрывность взаимосвязей с предками и родственниками. В 1930-х годах ритуал привлекал особое внимание М. Хаавио, очевидно, увидевшем в нём традиционную параллель «племенной» идее, в которой роль культурных предков и родственников модернизировавшихся финляндцев играли российские финно-угры. Неслучайно то, что в текстах самого исследователя одним из основных был «поминальный» мотив[33].

Забывание/воспоминание «забытых» и «несуществующих» текстов обусловлено запросом семиотических «центров» на воссоздание взаимосвязей с символическими «перифериями»[34]. Изначально полевые исследования служили средством подавления «семиотических шумов»[35], способствуя фиксированию информации согласно заданным методологическим, культурным и идеологическим моделям, сегодня же, напротив, всё более популярен поиск и конструирование «дополнительных кодов» вплоть до включения самого исследователя в полевую коммуникацию в качестве её равноправного участника. Из примитивных объектов изучения информанты превращаются в субъекты истории в самом широком смысле этого понятия. Границы между субъектами и объектами исследований, между «полем» и «не-полем» характеризуются подчёркнутой неопределённостью; точнее говоря, актуальной тенденцией современной культуры стало конструирование этой неопределённости[36]. Ностальгию по «этнографической» действительности и рунопевческим ландшафтам сменяет увлечённость исследователей более приземлённой историей последних десятилетий и современностью, но значение культурных пограничий в качестве иррационального «резерва неправильностей» является константным.

В контексте «племенной» идеи понятия карелы и хямяляйцы обладают иносказательным смыслом, характеризующим взаимоотношения семиотических «центров» и «периферий». Об этом свидетельствует и собственно агриколов перечень, где карелы представлены избирательно. Модель воспроизводится с заметным постоянством: в «центре» - хямяляйцы, на «периферии» - карелы, в «пространстве-между» - карелы-не-карелы, которые суть неисчислимые ryss, граница границы.



[1] Agricola M. Alcupuhe Psaltarin päle // Dauidin Psaltari. [Amund Lauritsanpoika, Tukholma 1551]. В сети Интернет: Kotimaisten kielten tutkimuskeskus. Vanhan kirjasuomen korpus: Agricola. - < http://kaino.kotus.fi/korpus/vks/teksti/agricola/agri3ps.xml#s212 >.

[2] Tarkiainen V., Tarkiainen K. Mikael Agricola. Suomen uskonpuhdistaja. Helsinki: Otava, 1985, s. 233–237.

[3] Holmberg-Harva U. Agricola ja Porthanin aikaa varhemmat suomalaisten jumalain luettelot // Kalevalaseuran vuosikirja, 10. Porvoo: WSOY, 1930.

[4] Heininen S. Mikael Agricola raamatunsuomentajana. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1999. ( Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia, 761).

[5] О концепции «культурного диплекта» см.: Лотман Ю.М. Семиосфера: Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки (1968—1992). СПб.: «Искусство—СПБ», 2000, с. 255.

[6] В стихотворении «Песнь хямяляйцев» конца XIX в. о них говорится: «Не найти нигде народа / настолько jäykkä, как в Хяме, / настолько серьёзного, что никогда от плуга своего / Напрасно не отойдёт, / Не отнесётся с презрением к своему сословию» (Erkko J.H. Hämäläisten laulu //Väinölä. Helmivyö suomalaista runoutta / Toim. Leimu [Kustavi Grotenfelt]. Porvoo: Werner Söderström, 1899; значения слова jäykkä характеризуют статику семиотических «центров»: тугой, жесткий, твёрдый, негибкий, негнущийся, несгибаемый, непреклонный, непоколебимый, упорный, оцепенелый, официальный, сухой).

[7] О дискурсах, формировавших финляндцев и представления о них, начиная с XVII в., см.: RantanenP. Suolatut säkeet. Suomen ja suomalaisten diskursiivinen muotoutuminen 1600-luvulta Topeliukseen. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1997.  (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia, 690).

[8] Tarasti E. Johdatusta semiotiikkaan. Esseitä taiteen ja kulttuurin merkkijärjestelmistä. Helsinki: Gaudeamus, 1990, s. 201.

[9] Turunen A.  Tieteen matkamiehiä // Tieteen matkamiehiä:  tutkimusmatkoja ja niiden saavutuksia / Toim. S.-L. Laatunen. Porvoo: WSOY, 1977. (Kalevalaseuran vuosikirja, 57); Sihvo H. Karelia: a Source of Finnish National History // National History and Identity: approaches to the writing of national history in the North-East Baltic region nineteenth and twentieth centuries / Ed. by M. Branch. Helsinki: Finnish Literature Society, 1999. (Studia Fennica; Ethnologica, 6), s. 185-195. 

[10] Kalewala taikka Wanhoja Karjalan Runoja Suomen kansan muinoisista ajoista. Helsingissä: [Suomalaisen Kirjallisuuden Seura], 1835. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia, 2).

[11] См.: ЛотманЮ.М. Иконическая риторика // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: «Языки русской культуры», 1996, с. 74-86.

[12] Lehtinen I. Kahdenlainen totuus – marit museossa ja kentällä // Tutkijat kentällä / Toim. P. Laaksonen, S. Knuuttila, U. Piela. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2003. (Kalevalaseuran vuosikirja, 82), s. 149-150.

[13] ЛотманЮ.М. Память в культурологическом освещении // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трёх томах. Т. I: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллин: «Александра», 1992.

[14] См.: Sirelius U.T.D Vogel- und Pferdemotive in karelischen und ingermanländischen Broderien. Helsingfors: Societas Orientalis Fennica, 1925. (Studia Orientalia, 1 [31]), s. 372-387.

[15] КоккьяраД. История фольклористики в Европе / Пер. с итал. А. Бенедиктова и М. Кирилловой; ред. и вступ. ст. Е. Мелетинского. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960, с. 332.

[16] KrohnK. Suomen suvun uskonnot. Suomalaisten runojen uskonto. Porvoo: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1914. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia, 137), s. 245.

[17] См.: Wilson W. Folklore and Nationalism in Modern Finland.Bloomington and London: Indiana University Press, 1976; Immonen K. Ryssästä saa puhua… Neuvostoliitto suomalaisessa julkisuudessa ja kirjat julkisuuden muotona 1918-39. Helsinki: Otava, 1987; Karemaa O. Vihollisia, vainoojia, syöpäläisiä. Venäläisviha Suomessa 1917-1923. Helsinki: Suomen Historiallinen Seura, 1998. (Bibliotheca Historica, 30) и др.

[18] Похлёбкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Выпуск II. Войны и мирные договоры. Книга 3: Европа в первой половине XX века. Справочник. М.: «Международные отношения», 1999. В сети Интернет: Сайт «Окрестности Петербурга». - < http://www.around.spb.ru/finnish/pohlebkin/war1917-22.php#_Toc532807832  >.

[19] Кангаспуро М. Финская эпоха советской Карелии // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и её осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е годы / Под. ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Издательство Петрозаводского госуниверситета, 1998.

[20] Клементьев Е.И. Языковые процессы в ХIХ-ХХ вв. // Прибалтийско-финские народы России / Отв.ред. Е.И. Клементьев, Н.В. Шлыгина; Ин-т этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. М.: Наука, 2003, с. 198-202; о языковой ситуации см. также другие приведённые в статье источники.

[21] Kuusi M. Möykkyjä ja neulasia. Helsinki: Art House OY, 1989, s. 194.

[22] Taulamo S. Vie sinne mun kaihoni: Aunuksen Karjalassa 1941-1944. Helsinki: Kirjayhtymä, 1985; Рimiä T. Madonna Ingrica ja Evakko-Kristus: suomensukuisia tietäjiä, taitajia ja heidän tutkijoitaan vuosina 1941-1944. Lisensiaatintutkimus. Jyväskylän yliopisto, Humanistinen tiedekunta, Historian ja etnologian laitos, 2005, s. 2, 77, 163 (рукопись лицензиатской работы); Pimiä T. Sotasaalista Itä-Karjalasta. Suomalaistutkijat miehitetyillä alueilla 1941-1944. Helsingissä: Ajatus kirjat, 2007.

[23] Kaarninen M. Yliopisto sodassa – opiskelua ja tutkimusta rintamalla ja kotirintamalla // Tutkijat ja sota: suomalaisten tutkijoiden kontakteja ja kohtaloita toisen maailmansodan aikana / Toim. M. Hietala. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2006. (Historiallinen arkisto, 121), s. 191, 194.

[24] Рimiä T. Madonna Ingrica ja Evakko-Kristus, s. 4, 162. Seurasaari ’«Остров Общества/Общения/Общины»’ – этнографический музей под открытым небом, расположенный на одном из островов около Хельсинки: Seurasaaren ulkomuseo // Museovirasto. - < http://www.nba.fi/fi/seurasaari_museotalot_pertinot >.

[25] Kaarninen M. Yliopisto sodassa – opiskelua ja tutkimusta rintamalla ja kotirintamalla, s.183, 198.

[26] Jaakkola J. Suomen idänkysymys. Porvoo: WSOY, 1941, s. 16.

[27] Lehtipuro Outi. Folkloristiikan maku. Tieteenalan olemusta etsimässä // Välimatkoilla. Kirjoituksia etnisyydestä, kulttuurista ja sukupuolesta / Toim. Tarja Kupiainen ja Sinikka Vakimo. Joensuu: Suomen Kansantietouden Tutkijain Seura, 2006. (Kultaneito, VII), s. 275.

[28] Подорога В. Простирание, или География «русской души» // Хрестоматия по географии России. Образ страны: Пространства России / Авт.-сост. Д.Н. Замятин, А.Н. Замятин; Под общ. ред. Д.Н. Замятина. М.: «Мирос», 1994;  Замятин Д.Н. Метагеография: Пространство образов и образы пространства. М.: «Аграф», 2004, с. 37-50.

[29] Лотман Ю.М. О семиосфере // Структура диалога как прин­цип работы семиотического механизма. Отв. ред. Ю.М. Лотман. Труды по знаковым системам, 17. Тарту: Тартуский госуниверситет, 1984, с. 8-12; Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: «Гнозис», 1992, с. 7, 14.

[30] Из выступления на семинаре, посвящённом столетию со дня рождении М. Хаавио (1999 г.): «Великая Финляндия Марти Хаавио и его друзей являлась в 1920-х годах романтическо-реальной идеей и была совершенно обоснованной. Россия рухнула, на её месте был великий вакуум. Через пару лет положение может быть таким же, армия остаётся единственной силой, поддерживающей законность в России. Тогда племенная идея вновь начнёт пониматься. Ответственность исходит из этого дома, из Общества Финской Литературы» (Aatos [Jouko Tyyri Haavio-seminaarissa 22.1.1999] // Hiidenkivi, 1999, № 1, s. 2).  Й. Тююри (1929 – 2001) был одним из наиболее авторитетных писателей-инакомыслящих периода «финляндизации». Цитата была опубликована под геопоэтичеким заголовком Aatos ’Дума’ (о коммуникативном значении думы (позиция адресанта сообщения) и слова (позиция адресата сообщения) см.: Журавлёв А.Ф. Язык и миф. Лингвистический комментарий к труду А.Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» / Отв. ред. С.М. Толстая. М.: Индрик, 2005. (Традиционная духовная культура славян. Современные исследования), с. 762-763).

[31] Лосев А.Ф. Cáмое самó // Лосев А.Ф. Миф – Число – Сущность / Сост. А.А. Тахо-Годи; Общ. ред. А.А. Тахо-Годи и И.И. Маханькова. М.: Мысль, 1994,  с. 422-426.

[32] Haavio Martti. Piirut. Suvun vainajien juhla // Kotiseutu, 1934, s. 88; Haavio M. Lisätietoja piiruista // Virittäjä, 1937. № 41.

[33] См.: Haavio M. Viimeiset runonlaulajat. Porvoo: WSOY, 1943; Haavio M. Puheita vv. 1924 - 1958. [Речи 1924 - 1958 г.г.] Porvoo – Helsinki: WSOY, 1959 и др.

[34] Хельсинкским университетом и Центром изучения отечественных языков несколько лет назад был реализован видеопроект «Väinölän lapset», рассказывающий о прибалтийско-финских языковых «родственниках». В проекте представлены девять сюжетов об олонецких карелах, ижорцах, ливах, карелах-людиках, тверских карелах, вожанах, вепсах, беломорских карелах и эстонцах (Helsingin yliopisto. Tietotekniikkaosasto. - < http://video.helsinki.fi/Vainola/ >. Väinölänlapset ’Дети [земли с названием] Вяйнямёйнено’ топоним-мифологема от имени Väinö, Väinämöinen; ср.: Иван > Иваново). Каждый сюжет начинается со счета от 1 до 10. Родственные финским аналогам и знакомо звучащие слова напоминают современным финляндцам о «племенном» родстве. Еще одним примером актуализации фольклорно-этнографического прошлого стала выставка хельсинкского Музея Культур «Карелия. На границе с Финляндией» (4.4.2008 – 4.1.2009), посвящённая беломорским карелам, ливвиковским карелам, карелам-людикам, тверским карелам, вепсам, ингерманландским финнам, саамам Кольского полуострова, русским Карелии и русскому населению Поморья. На экспозиции впервые представлены материалы, собранные финляндскими исследователями на оккупированных территориях во время Великой Отечественной войны. Названия Карелия. На границе с Финляндией и финноязычный оригинал Rajantakaista Karjalaa ’Карелия по другую сторону границы’ имеют мало общего с реальной географией, более соответствуя контурам «Великой Финляндии» и иллюстрируя иносказательность «карельской» темы.

[35] Лотман Ю.М. Культура как коллективный интеллект и проблемы искусственного разума // Лотман Ю.М. Семиосфера. С.-Петербург: «Искусство—СПБ», 2000, с. 557-568.

[36] Сурво В. Культурно-идеологические аспекты «проблем полевой работы» // Полевая этнография – 2006: Материалы международной конференции / Под ред. В.А. Козьмина, В.А. Юхневой, И.И. Верняева - СПб.: Изд-во «Левша. Санкт-Петербург», 2007.


поиск

2


новости
- 22 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Внутренние границы культуры».

- 12 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) ««Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса».

- 6 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Иконические» символы традиций в этнорелигиозных контактах русского и прибалтийско-финского населения Карелии».

- 25 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта».

- 20 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Карельский стиль».

- 18 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Традиции Карелии в иконической реальности Финляндии».

- 10 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Текстильная тема в обрядовой практике (по материалам Карелии)».

- 15 июля 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Девка прядет, а Бог ей нитку дает».

- 12 июня 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Мать-и-мачеха» женской магии».

- 26 мая 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «О некоторых локальных особенностях вышивки русского населения Олонецкой губернии».

- 19 января 2010 г.
Статья Ю.П. Шабаева «Русский Север: поиск идентичностей и кризис понимания».


фотоархив



Женщины. с. Мордино. У.Т. Сирелиус. 1907 г.




Интернет портал WWW.KOMI.COM
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты