П О Л Е В Ы Е    Ф И Н Н О - У Г О Р С К И Е    И С С Л Е Д О В А Н И Я  
Создано при поддержке Финно-Угорского Общества Финляндии Сайт размещен
при поддержке компании
ТелеРосс-Коми
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты  
карты

Карта: Республика Коми
Республика Коми



регионы

публикации

Публикации :: История изучения этнографии

«Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса

В.В. Сурво (Хельсинки), А.А. Сурво (Хельсинки)

«Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса // V Поморские чтения по семиотике культуры «Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера» Архангельск: Поморский государственный университет, 2009.

В хельсинкском Музее Культур недавно открылась выставка «Карелия. На границе с Финляндией» (4.4.2008 – 4.1.2009), посвящённая беломорским карелам, ливвиковским карелам, карелам-людикам, тверским карелам, вепсам, ингерманландским финнам, саамам Кольского полуострова, русским Карелии, ижемским коми и русскому населению Поморья. На экспозиции впервые представлены материалы, собранные финляндскими исследователями на оккупированных территориях во время Великой Отечественной войны. Название выставки Карелия. На границе с Финляндией и его финноязычный оригинал Rajantakaista Karjalaa ’Карелия по другую сторону границы; Заграничная Карелия’ имеют мало общего с реальной географией, более соответствуя контурам «Великой Финляндии» и иллюстрируя иносказательность «карельской» темы. Начинается выставка с неприметного экспоната, на который не каждый посетитель обратит внимание и достойным образом оценит его ключевую роль в визуальном ряду[1]. Ещё одной особенностью является включение северных русских в выставочные персонажи, что на фоне идеологической специфики выставки может, на первый взгляд, показаться не совсем уместным. В этом не только уступка политкорректности, но и логическая отсылка к великофинляндскому проекту, идеологи которого оправдывали территориальные претензии и обосновывали генетическое и культурное отношение финнов к западной цивилизации, объявляя финно-угорское население российского Северо-Запада арийским nordisch. Проведение тождества между чудью и deutsche позволяло заявлять, что финны наравне с германцами имели важнейшее значение в государственном обустройстве славянской Руси[2].

Противоречивость подходов в изучении прошлого и современности традиций Карелии и других финно-угорских регионов обуславливается географическими, конфессиональными, политическими, этническими особенностями этих территорий, однако превалирующее значение имеет смысловой запрос (явный или неявный) со стороны самой интерпретирующей стороны. Акцентирование внимания учёных на одних этносах и культурах, игнорирование других, изменения, претерпеваемые музейным делом, мода на те или иные темы изучения и т.д. свидетельствуют не только о специфике и динамике научных тенденций, но также об ожиданиях культурно-идеологических пространств, представителями которых являются интерпретаторы. В контексте представлений о языковом и культурном родстве финно-угорских этносов метагеографическому пограничью Финляндии был изначально определён важный периферийный статус. С поправками на современные реалии символические «пространства-между»[3] остаются сосредоточением семиотического «напряжения»[4], областью пересечения различных культурных ожиданий, научных тенденций и (гео)политических интересов. Следование фин(лянд)ского семиозиса кантовской модели[5], когда семиотическое пограничье подвергается дефиниции на национальное (народ, нация) и не национальное (чернь, скопище), имеет исторические истоки в дореформационном периоде и, что ещё более интересно, коренится в финской мифологии.

В 1551 г. М. Агрикола (около 1510 – 1557), открывший эру печатного финского слова, издал перевод «Давидова Псалтыря», в предисловии к которому привёл перечень 24 божеств хямяляйцев (емь) и карел[6]. Под идолопоклонством карел подразумевалось язычество подданных средневековой католической Швеции. Карелы России считались русскими (ryss), и о них вообще умалчивается[7]. Обучаясь в Выборге, М. Агрикола взял себе прозвище, соответствовавшее роду занятий отца: Agricola ’Земледелец’. Став позднее реформатором, он раскорчёвывал символическое пространство, чтобы засеять целину семенами чистой веры. Список идолов стал не просто подражанием пантеону греческих богов, но имел многоуровневое идеологическое значение, утверждая в финноязычной сфере новое мировоззрение и конструируя отношение к противникам по религиозной войне. Внутренним врагом было католичество, внешним – православная, т.е. «языческая» Россия. Вплоть до 1766 г., когда была опубликована первая из пяти частей диссертации Х.Г. Портана (1739 - 1804) «De Poёsi Fennica»[8], основанной на записях и наблюдениях учёного, перечень божеств оставался единственным источником по финской мифологии. Хотя до этого список не раз воспроизводился в поэтической форме другими авторами и переводился на другие языки, интерес к мифологии оставался формальным, что не расширило круг приведённых Агриколой сведений[9]. Следующие два с половиной столетия с лихвой восполнили этот пробел.

М. Кууси задавался полусерьёзным и совсем не праздным вопросом: «Каким образом хямяляйцам удалось ввести в заблуждение до такой степени, что, несмотря на сословие или племенную принадлежность, мы восхищаемся теперь Сибелиусом, как финским композитором, Паасикиви, как финским государственным деятелем, а Киви и Линна, как финскими юмористами, хотя яснее ясного, что речь идёт о хямяляйских музыке, дипломатии и юморе?»[10] М. Агрикола возник из забытья в XIX в., отвечая потребности национальной мифологии в герое-просветителе[11]. В агриколовом перечне божеств заложены истоки соперничества между «хямяляйцами» и «карелами». В XIX-XX вв. эта модель реализовалась в идейном брожении фенноманов, шведоманов, младофиннов, карелианистов, буржуазии, пролетариата, великофинляндцев и прочих персонажей модерновой мифологии. Декорации сменялись, смысл оставался прежним: перманентный диалог-конфликт между «западной» и «восточной» моделями «культурного диалекта», претендовавшими на роль «языка»[12]. В национально-романтической мифологии хямяляйцы получили стали эталонной частью финляндского народа. Карелия и карелы были наделены важным «периферийным» статусом[13].

Основатель карелианистского движения А.В. Эрвасти (1845 – 1900) писал под впечатлением от поездки по Олонецкой губернии в 1879 г.: «Они [карелы] не переселялись из великого княжества через границу на якобы чужую землю; они жили там задолго до того, как граница между ними и нами вообще появилась, сотни лет до того, как появилось то государство [Россия], подданными которого они теперь являются. То есть они не какие-то переселенцы, отказавшиеся от своего отечества, и их земля не является нашей колонией. Кстати, по поводу колоний. Взаимоотношения метрополии [emämaa; букв. «материнская земля»] и колонии, действительно, имеют место между нашим великим княжеством и Р[усской] Карелией, хотя и в обратном смысле, нежели у нас обычно принято думать: ведь бóльшая часть нашего народа изначально происходит из  Р. Карелии, и, на самом деле, великое княжество является колонией, а  Р. Карелия – нашей метрополией и родиной. Из глубокого осознания этого факта следует, что наше отношение к российским карелам должно быть совершенно иным, много более преданным, нежели к финнам, которых мы встречаем в других уголках мира. Нашу преданность вряд ли ослабит и тот факт, что в Р. Карелии определенным образом также наши духовные истоки – ведь там родина Калевалы»[14]. В формировании мифологем и идеологем особая роль принадлежит «иконическим» элементам традиций. Национальные символы несут в себе энергию, которая актуализирует определенные модели поведения. Иконические символы и тексты составляют основу национальной культуры и определяют её характер, являясь своеобразным эталоном для создания подобных знаков. Таким образом национальная культура сохраняет изначальный характер[15]. В XIX в. представление о Карелии, как о неотъемлемой части грядущего «Идеального Отечества», стало ключевым концептом финляндского национального мифа[16]. Карелия превратилась в объект паломничества ученых, художников, композиторов, архитекторов, поэтов и прочих любителей старины. «Золотым веком» фин(лянд)ской истории она была представлена уже в самом названии первоначального варианта эпоса «Калевала», изданного в 1835 г.: «Калевала, или Старые Руны Карелии о древних временах Фин(лянд)ского народа»[17]. Затем потребовалось подтверждение и иллюстрирование карелианистской риторики фотографиями традиционных пейзажей, орнаментами вышивки, предметами крестьянского быта и пр. «иконическими» символами[18].

В первой половине ХIХ века Э. Лённрот собрал богатейший фольклорный материал на территории Финдяндии, Карелии и Ингерманландии. Этот период также ознаменовался известными экспедициями А.Й. Шёгрена (Карелия, Лапландия, территории проживания пермских народов) и М.А. Кастрена (Лапландия, Сибирь, Карелия, Архангельская губерния, Ижемский край, Волго-Камский регион). Накопление эмпирических данных по различным сферам традиций российских финно-угров продолжилось во второй половине ХIХ в. Полевые исследования Т. Г. Аминоффа, А. Генеца, Ю. Вихмана в Приуралье, Камском регионе и районах расселения пермских народов основывались на финно-угорской лингвистической компаравистике, но также пересекались с  ещё не оформившейся в самостоятельное научное направление финно-угорской этнографией[19].

На рубеже XIX и XX веков ведущее значение приобрела эволюционистская научная школа, яркими представителями которой были А. Хейкель, У. Т.  Сирелиус, А. Хямяляйнен и др. В ходе долговременных экспедиций, предполагавших полевые наблюдения, фотографирование, приобретение вещей для музейных коллекций и ведение дневниковых записей, ими был собран разносторонний эмпирический материал по всему комплексу традиционной культуры финно-угорских народов Поволжья, Пермского края и Сибири. Своими полевыми впечатлениями исследователи делились и на страницах научных изданий и в средствах массовой информации[20]. Сбор материала у родственных финно-угорских народов был в первую очередь направлен на конструирование фин(лянд)ской идентичности и финно-угорского родства. Из экспедиционных поездок к финно-уграм России финляндские исследователи привозили богатейшие коллекции традиционных вещей, которые составили основу открытой в 1923 г. первой финно-угорской выставки Национального музея[21]. Выставка подчеркивала культурную и историческую общность финляндцев и российских финно-угров. У.Т. Сирелиус писал по этому поводу: «Давайте же признаем, что нам не следует стыдиться своего рода и его деяний. Даже посетитель, приходящий в музей не с исследовательской целью, а лишь увидеть что-то, возвращается оттуда обогащённым. Он смог познакомиться с чем-то новым и чарующим, с чем-то таким, что оставляет след в его сознании. Яркие, разноцветные, украшенные высокохудожественной вышивкой народные костюмы свидетельствуют о том, что наше племя не было обделено чувством прекрасного»[22]. Параллели карельской вышивки с севернорусскими образами объяснялись не местными заимствованиями, а территориально, культурно и хронологически далекими византийскими данными[23]. В представленной коллекции традиционной одежды акцент делался на сине-белой гамме цветов (цвета финляндского флага), тогда как особенно яркие цветовые решения и элементы, не соответствовавшие представлениям о «чистой» национальной культуре и  ассоциировавшиеся  с инаковостью, буквально и символически удалялись за пределы визуального ряда[24], переводились в разряд «несуществовавших» текстов[25].

Прототип «племенной» идеи присутствует в приладожском поминальном празднике piirut’пиры’, проводившемся после смерти обоих родителей. На трапезу приглашались предки до девятого поколения, а согласно ряду сведений -  также и живые родственники до девятого поколения[26]. Иерархия чисел оформляла имена в структуру, имена же наделяли числа содержанием. Маркировка первое/последнее зависит от «точки зрения» и конкретной ситуации. При проведении следующего ритуала новым поколением, занявшим место ушедших родителей, имена предков, ранее бывшие в перечне первыми/последними, утрачивали пограничное значение, но в потенциале сохраняли его. Это качество актуализировалось на другой крайней ступени иерархии, когда поколение, бывшее первым, становилось последним; девятое поколение живых становилось первым, проводя собственный ритуал, и т.д. Счёт «в обе стороны» обеспечивал неразрывность взаимосвязей с предками и родственниками. В 1930-х годах ритуал привлекал особое внимание М. Хаавио, бывшего одной из ключевых фигур великофинляндского проекта. Исследователь, очевидно, увидел в ритуале традиционную параллель «племенной» идее, в которой роль культурных предков и родственников модернизировавшихся финляндцев играли российские финно-угры.

Согласно А. Ф. Лосеву, число «предшествует всякому качеству», а количество представляет собой «сосчитанность чего-то качественного». Говоря о взаимосвязях бытия и небытия, исследователь выводит два основных принципа: становление как граница границы и становление как синтез (или совпадение) бытия с небытием: «…в становлении бытие не уходит в небытие, а небытие уходит в бытие. Если бытие уходит в небытие, то это значит, что небытие самим актом своего полагания тут же и снимает себя, или, что то же, бытие самим актом своего снятия бытия тут же и полагает себя. Отсюда получается характерная для становления сплошность и непрерывность. Достижение границы тут не только безгранично, но оно ещё и сплошно, непрерывно, абсолютно неразличимо в себе»[27]. В контексте «племенной» идеи понятия карелы и хямяляйцы обладают иносказательным смыслом, характеризующим взаимоотношения семиотических «центров» и «периферий». Об этом свидетельствует и собственно агриколов перечень, где карелы представлены избирательно. Модель воспроизводится с заметным постоянством: в «центре» - хямяляйцы, на «периферии» - карелы, в «пространстве-между» - карелы-не-карелы, которые суть неисчислимые ryss, граница границы[28].

С получением Финляндией независимости реформаторство всего и вся достигло последней грани. Направленные против российской метрополии центробежные тенденции оказались в самой сердцевине вдруг возникшего семиотического «центра», нуждавшегося теперь в собственной «периферии». В очередной раз определилась символическая целина, где вместо Великой Швеции и Великого княжества Финляндского всё чётче проявлялись очертания Великой Финляндии. Определение «финской школы» как географически-картографической[29] точно отражает символическую подоплёку конфликта между «Западом» и «Востоком». «Финская школа» апеллировала к мифологии, являясь воплощением этой мифологии и имея в наличии лишь возможность истории. За собиранием и картографированием фактов финно-угорского пространства должен был следовать их перевод в разряд символов, освящавших реальную географию, что предполагало масштабную экспансию.

«Красные» финны, бежавшие в результате гражданской войны в Карелию, мечтали построить свою «Великую Финляндию» и даже «красную» Скандинавию[30]. Населению Карелии отводилась маргинальная роль агриколовых «карел». Пришедшие к власти финны-коммунисты считали ненужным создание карельской и вепсской письменности.  Их усилиями карельский язык вытеснялся из официальной сферы и школьного образования, а идея создания карельской письменности признавалась «шовинистической», политически неверной и служащей «одурачивания темных масс». Ситуация была характерна именно для Карелии. Например, в Тверской области, которую финляндские коммунисты не осчастливили своим руководством, разрабатывалась карельская письменность на латинской основе, была создана карельская азбука, организовано школьное обучение на родном языке и решалась кадровая проблема. Во второй половине 1930-х годов финнизация Карелии потерпела крах, обретя славу буржуазного национализма с известными последствиями для «красных» финнов[31].

«Красные» финны профессионально играли роль «хямяляйцев», немало преуспев в уничтожении «шовинизма» своих давних антагонистов. Само название Карельской Трудовой Коммуны имело на финском принципиально иное звучание (KarjalanTyöväenkommuuni ’Трудовая Коммуна Карелии’), что создавало неадекватное представление о её «карельскости» у адресатов, не обращавших внимание на подобные языковые курьёзы или просто не знавших русский или финский языки. Проблемы перевода имели особое значение с точки зрения семиотических «центров», между которыми лавировали «красные» финны. Москве были адресованы рапорты о достижениях Карельской трудовой Коммуны, а Трудовая коммуна Карелии была «иконическим» реваншем в великофинляндском соперничестве с хельсинкскими белофиннами. Вскоре конфликт переместился на просторы Зимней войны, где продолжилось выяснение отношений между двумя подвидами «хямяляйцев» и их общая борьба за «карельскую» аудиторию, против «рабов боярских сынов», карелов-ryss[32]. «Перешеек Карелии – это место стражи, / Перешеек Карелии – это красивейшее место / стоять, погибать, гневаться, горевать, / но не от пирога чужаков вкушать, / не будем рабами боярских сынов, / но будем свободными, прямыми и красивыми, / (будем) верить в побеждающую силу права, / надеяться, что зазвучат судные трубы, / Перешеек Карелии - ваш, / Перешеек Карелии - наш! <…> Перешеек Карелии – труднейшее место, / Перешеек Карелии – место чести и славы / сражаться пред взором Европы, / отвечать на угнетение освобождением»[33]. В 1943 г. на финском языке был издан труд Т.Г. Аминоффа «Карелия как форпост запада: 700-летняя борьба за Карелию»[34]. Под обложкой, на которой изображена горящая православная часовня, с таким же успехом мог бы быть текст, написанный кем-нибудь из «красных» финнов[35].

В период Великой Отечественной войны «Великая Финляндия», наконец, стала иметь что-то общее с географией. Советская Карелия представляла собой объект пристального внимания политиков и военных Суоми при разработке военных стратегических планов в союзе с Германией. В 1940 г. президентом Р. Рюти был начат проект с целью научного аргументирования для немецкого командования положения о том, что «Восточная Карелия» и Кольский полуостров относятся к Финляндии. В годы войны на оккупированных территориях работали представители различных гуманитарных дисциплин - этнографы, фольклористы, историки, языковеды, искусствоведы-архитекторы. Географ В. Ауер и историк Е.  Ютиккала, в итоге издавшие на немецком монографию «Жизненное пространство Финляндии»[36]. Весной 1941 г. к проекту были привлечены автор книг «Восточный вопрос в/для Финляндии»[37] и «Контуры истории Финляндии»[38] историк Я. Яяккола, а также Р. Кастрен, Е. Лескинен и К. Лойму. Для проведения исследовательских работ в армию было призвано немало университетских преподавателей. Также был создан Государственный научный Восточнокарельский Комитет. В январе 1941 г. Комитет приступил к созданию плана по научным исследованиям в Карелии. Общество Финской Литературы (Suomalaisen Kirjallisuuden Seura) курировало работу по собиранию фольклора, Объединение по изучению Древнего Наследия (Suomen Muinaismuistoyhdistys) занималось раскопками периода железного века в истоках реки Олонки, Общество Калевалы (Kalevalaseura) проводило сбор материалов по народному искусству и музыке, Финно-угорское общество (Suomalais-ugrilainen Seura) руководило сбором лингвистического материала. Материалы собирались как на оккупированных территориях, так и в лагерях среди военнопленных и ингерманландских финнов, депортированных в Финляндию из Ленинградской области[39].

К. Вилкуна опубликовал в 1943 году работу «Труды отцов»[40] и около двух десятков статей на различные этнографические темы, В. Кауконен записывал в своих поездках по  Беломорской и Олонецкой Карелии фольклор, составивший материал для его позднейших публикаций[41]. В оккупированной Карелии проводил исследования известный фольклорист М. Хаавио, собиравший материал по традиционным верованиям и народной поэзии карел. Он также писал статьи о Карелии для центральных финляндских газет. Л. Пости, А. Турунен, Е. Итконен, Л. Кеттунен, П. Виртаранта изучали языки и диалекты, различные стороны традиционной культуры карел и вепсов, на восточном побережье Ладоги археологическими раскопками занималась Э. Кивикоски. Полевая работа велась, в основном, в карельских и вепсских деревнях, где население оставалось на местах. Попутно были сделаны описания и архитектурные планы церквей и часовен Заонежья и был дан обзор занежской иконописной традиции и других традиционных ремёсел[42]. Исследователями публиковались как научные труды, так и публицистические статьи для обычной читательской аудитории[43]. Для ознакомления финляндской общественности с оккупированными территориями и формирования нужного общественного мнения с армией пришли писатели, поэты, художники, фотографы, кинооператоры. В Финляндии были организованы выставки карельских рукоделий. В самой Карелии была предпринята попытка возродить ещё не полностью угасшую традицию вышивки и тканья в виде ремесленных мастерских, продукция которых должна была поставляться в финляндские дома мод. В Олонце и ближайших карельских деревнях появились мастерские, где женщины занимались вышиванием полотенец, наволочек и салфеток, используя старые образцы. 1944 году на курсах для молодых вышивальщиц и в мастерских училось и работало около 300 карельских женщин. Помимо текстильных изделий в мастерских плели шляпы из соломы и изготавливали куклы. Эти вещи продавались в Финляндии. В частности, в известный дом мод и магазин «Стокманн» была заказана партия изделий[44]. Видение общей прафинской архаики в орнаменте сменилось конструированием связей народной вышивки с лютеранской церковной традицией[45]. Изучением текстильных промыслов (ткачества, вязания, вышивки) карел, вепсов и русских Заонежья в 1941-1944 гг. занимались Т. Вахтер, Х. Хельминен, Т.-К. Виркки и др. Собранные на оккупированных территориях вещи значительно пополнили коллекции Национального музея Финляндии и стали основой для фондов других музеев. Исследователями публиковались как научные труды, так и адресованные широкой читательской аудитории публицистические статьи[46]. Политические цели приукрашались романтическим флером. «Восточная Карелия» представлялась музеем под открытым небом. «Это как Сеурасаари», - вспоминал М. Хаавио о своих первых впечатлениях от Олонца[47].

Население оккупированных территорий было разделено на национальное и ненациональное (kansalliset/ei-kansalliset)[48]. К первым относили карел, людиков, вепсов и другие родственные финнам народности (их оставляли в родных деревнях и жизнь продолжалась в привычном ритме), ко вторым – русское население, которое оккупанты размещали в спец- и концлагерях для депортации впоследствии в отдалённые российские регионы. Полевой работой, последующей верификацией материала, публиковавшимися статьями и книгами исследователи были призваны не только научно обосновать планы по созданию Великой Финляндии, но и представить прибалтийско-финское население оккупированных территорий культурно принадлежащим и тяготеющим к Финляндии[49]. В книге «Восточный вопрос в/для Финляндии» Я. Яяккола, в частности, писал, что и многочисленные этнографические данные, и калевальские руны, распространившиеся в Восточную Карелию из Западной Финляндии (представление, доминировавшее в финляндской науке того периода), указывают, что в духовном наследии родственного населения нет никаких общих черт со славянской культурой или мировоззрением[50].

Послевоенная финно-угорская экспозиция Национального музея 1950-1968 годов была оформлена в сине-белой цветовой гамме. Позднее интерес к традициям был связан с культивировавшимся в Финляндии фольклоризмом, обретшим особую популярность в 1960-1970-е годы. Финно-угорская выставка 1972-1997 годов практически не обновлялась. Глобализационные процессы и вступление Финляндии в Евросоюз изменили значение финно-угорских традиций для современной финляндской культуры. В 1999 г. финно-угорские коллекции были перемещены из Национального музея Финляндии в Музей культур, где они соседствуют с экспонатами из Индии, Африки и Азии. Родственно-языковой аспект финляндского национального мифа лишается доминирующего значения. Финляндцы настолько далеки от музеефицированного ими прошлого, что уже сегодняшнее поколение исследователей лучше понимает в переводе на английский, чем в оригинале, полевой материал, записанный в Карелии и Ингерманландии[51]. «(Пра)финское» наследие, долгое время усердно формировавшееся финляндскими учёными, деятелями культуры и идеологами, подменяется постэтничной мультикультурностью, в рамках которой финно-угорским традициям отведена роль провинциальной экзотики глобального масштаба.

В 1946 г. М. Хаавио и Й. Хаутала опубликовали обширную антологию «Книга загадок народа Суоми», составленную на основе прежних сборников и ещё не видевших свет материалов Фольклорного Архива Общества Финской Литературы[52]. Вступительное слово М. Хаавио заканчивается словами К. Ганандера (1741 - 1790), составителя первого свода финских загадок. В предисловии М. Хаавио воспроизводит полное название ганандеровского сборника, и уже в сравнении с этим выглядит странным то, что, приводя под конец слова самого Ганандера, исследователь обрывает цитату на полуслове. Похоже, М. Хаавио решил обогатить загадочный жанр, утаив главное: «Раз [они (=Шведы) и] другие народы сохраняли и ценили свои загадки, то почему бы и Финские загадки не удостоились того же: чтобы их записывали и не предали бы вечному забвению, понадеявшись, что их может сохранить зыбкая память устной передачи. Не ничтожны они от того, что ужасны на слух[, но именно этой стороной дела они близки речевым оборотам угрюмой восточной страны[53]. В начавшейся в XIX в. борьбе за статус субъекта истории доминировала западническая трактовка историчности, условием модернизации стало перенимание и отнятие у шведов роли «форпоста запада» и, соответственно, перенесение «восточной» специфики собственной мифологии и геог, сопровождается переходом культуры в качественно иное состояние, когда ставится под сомнение собственно культ индивидуалистического: «кто ты будешь такой?»[64] В ситуации, когда современный финский язык утрачивает традиционное «иконическое» содержание, а финно-угорское наследие опрощается до «одного из» мультикультурного вернисажа, особое внимание привлекает то, как кризис отчуждения разрешается на акциональном уровне. В далёком и недавнем прошлом конструироврафии на русских[54].

Панфинская экспансия в Карелию на рубеже XIX-XX веков была оформлена прежде всего в виде культурно-религиозной работы[55], безуспешные попытки реализации результатов которой были предприняты во время приграничных конфликтов первых лет финляндской независимости и в ходе Великой Отечественной войны. Использование религиозной и других форм просвещения в идеологической экспансии на территории России требует отдельного рассмотрения в контекстах развития религиозных движений в Финляндии. В последнее время стали появляться адекватные исследования, касающиеся этого аспекта[56]. И консерваторы и либералы первой половины XIX в. критически относились к сословным границам и предрассудкам, считали чрезвычайно важным развитие финского языка и искали обоснование своим идеям в наследии прошлого. Однако 1830-е годы ознаменовались расколом, основанным на различном понимании духовности и методов просвещения. Идеи религиозно-консервативного просвещения стали находить отклик у среднего сословия и в университетской среде, что ещё больше усугубило отрицательное отношение к нему либерально настроенных просветителей, делавших основную ставку на ту же аудиторию[57]. Дискредитация религиозных консерваторов сторонниками либеральной модели просвещения на рубеже XIX-XX веков сменилась использованием миссионерства в русофобской и антиправославной деятельности. Секуляризованная финляндская элита, напуганная пиетистким вызовом, перенацелила энергию религиозно-семиотической «периферии» на традиционно православные территории.

Различия на уровне восприятия и передачи информации имеют принципиальное значение в этнорелигиозных процессах[58]. Грамотность большей части финляндского населения XIX в. означала способность читать при минимальном владении культурой письма. В финском, как и в других языках Северных стран, грамотность делится на две информационные сферы: lukutaito ’умение читать’ и kirjoitustaito ’умение писать’[59]. Дихотомия пишущие хямяляйцы/читающие карелы имеет константное значение в финляндской истории: неудачи в реализации «хямяляйских» устремлений актуализируют «карельские» переживания по поводу утраченных территорий и иллюзий, чем готовится почва для новой экспансии. Нереализованный просвещенческий потенциал Суоми постоянно направлялся на новую аудиторию, в «интересах» которой было то освобождаться от русского ига, то строить «красную» Великую Финляндию под националистическим руководством коммунистов, то играть роль язычников и атеистов, спасаемых миссионерами, то реализовывать неолиберальные идеи, от которых и сами финляндцы уже отказываются, так и не успев вникнуть в их содержание. С несбывшимися ожиданиями развала России в конце 1990-х годов Финляндия была лишена возможности полномасштабного переноса на соседние территории собственных внутрикультурных противоречий[60].

Забывание/воспоминание (якобы) «забытых» и «несуществующих» текстов обусловлено запросом семиотических «центров» на воссоздание или симулирование взаимосвязей с символическими «перифериями». Изначально полевые исследования служили средством подавления «семиотических шумов»[61], способствуя фиксированию информации согласно заданным методологическим, культурным и идеологическим моделям, что позднее к тому же обеспечивалось использованием расширенных опросников («контрольные вопросы», целью которых было подтвердить релевантность отобранных исследователем материалов) и более совершенных средств записи. Сегодня же, напротив, всё более популярен поиск и конструирование «дополнительных кодов» вплоть до включения самого исследователя в полевую коммуникацию в качестве её равноправного участника. Из примитивных объектов изучения информанты превращаются в субъекты истории в самом широком смысле этого понятия. Границы между субъектами и объектами исследований, между «полем» и «не-полем» характеризуются подчёркнутой неопределённостью; точнее говоря, актуальной тенденцией современной культуры стало конструирование этой неопределённости[62]. Ностальгию по «этнографической» действительности и рунопевческим ландшафтам сменяет увлечённость исследователей более приземлённой историей последних десятилетий и современностью, но значение культурных пограничий в качестве иррационального «резерва неправильностей» является постоянной величиной. Взаимоотношения «центров» и «периферий» фин(лянд)ского семозиса напоминает считалку «На золотом крыльце сидели…». Все персонажи и редакции «Золотого века» уже описаны[63] и почти списаны с исторической сцены глобалистко-индивидуалистической культурой, что, в то же времяание аудитории для великошведских, великофинляндских и неолиберальных ожиданий сопровождалось экспансией в «угрюмую восточную страну». Исторический опыт Суоми, нередко принимаемый за некий эталон национальной эволюции, позволяет понять логику и перспективы внутрикультурных противоречий сегодняшних претендентов на роль «форпоста запада».



[1] «Под нашим знаменем и нашему знамени я клянусь всем, что мне дорого и свято, пожертвовать свой труд и свою жизнь во благо отечеству, во имя национального пробуждения Финляндии, ради Карелии и Ингрии, ради Великой Финляндии. Как правда то, что я верую в единого великого Бога, также правда, что я верю в Великую Финляндию и её великое будущее» (Из клятвы Академического Общества «Карелия»; Akateeminen Karjala-Seura. AKS: Päämäärät ja toiminta. Helsinki, 1933, s. 2).

[2] См.: Auer V., Jutikkala E. Finnlands Lebensraum: das geographische und geschichtliche Finnland / Als sachkundiger in philologischen und ethnographischen Fragen Kustaa Vilkuna. Berlin: Metzner, 1941 (в этом же году книга была издана на немецком в Хельсинки.); Jussila O. Suomen historian suuret myytit. Helsinki: WSOY, 2007, s. 197-200.

[3] Подорога В. Простирание, или География «русской души» // Хрестоматия по географии России. Образ страны: Пространства России / Авт.-сост. Д.Н. Замятин, А.Н. Замятин; Под общ. ред. Д.Н. Замятина. М.: «Мирос», 1994;  Замятин Д.Н. Метагеография: Пространство образов и образы пространства. М.: «Аграф», 2004, с. 37-50.

[4] Лотман Ю.М. О семиосфере // Структура диалога как прин­цип работы семиотического механизма. Отв. ред. Ю.М. Лотман. Труды по знаковым системам, 17. Тарту: Тартуский госуниверситет, 1984, с. 8-12; Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: «Гнозис», 1992, с. 7, 14.

[5] «Под словом народ (populus) понимают объединенное в той или другой местности множество людей, поскольку они составляют одно целое. Это множество или часть его, которая ввиду общего происхождения признает себя объединенной в одно гражданское целое, называется нацией (gens), а та часть, которая исключает себя из этих законов (дикая толпа в этом народе) называется чернью (vulgus), противозаконное объединение которой называется скопищем (agere per turbas); это такое поведение, которое лишает их достоинства граждан» (Кант И. Антропология с прагматической точки зрения [1798 г.] // Кант И. Сочинения в шести томах: Т. 6. М.: «Мысль», 1966. (Философское наследие), с. 561-562.

[6] Agricola M. Alcupuhe Psaltarin päle // Dauidin Psaltari. [Amund Lauritsanpoika, Tukholma 1551]. В сети Интернет: Kotimaisten kielten tutkimuskeskus. Vanhan kirjasuomen korpus: Agricola. - < http://kaino.kotus.fi/korpus/vks/teksti/agricola/agri3ps.xml#s212 >.

[7] Tarkiainen V., Tarkiainen K. Mikael Agricola. Suomen uskonpuhdistaja. Helsinki: Otava, 1985, s. 233–237.

[8] Porthan H.G. Dissertationis de poёsi fennica, particula prima, quam, consens. ampl. senat. philos. in Reg. Acad. Aboënsi, publico examini subjiciunt auctor Henricus Gabriel Porthan, et respondens Johannes Helsingberg, Wiburgensis. In auditorio majori d. XIX. Julii anni MDCCLXVI. h. a. m. c. [De poёsi fennica. 1] Aboae: impressit Joh. Christoph. Frenckell , [1766]. Последняя часть диссертации была издана в 1788 г.

[9] Holmberg-Harva U. Agricola ja Porthanin aikaa varhemmat suomalaisten jumalain luettelot // Kalevalaseuran vuosikirja, 10. Porvoo: WSOY, 1930.

[10] Kuusi M. Möykkyjä ja neulasia. Helsinki: Art House OY, 1989, s. 194

[11] Heininen S. Mikael Agricola raamatunsuomentajana. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1999. ( Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia, 761).

[12] О концепции «культурного диплекта» см.: Лотман Ю.М. Семиосфера: Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки (1968—1992). СПб.: «Искусство—СПБ», 2000, с. 255.

[13] В стихотворении «Песнь хямяляйцев» конца XIX в. о них говорится: «Не найти нигде народа / настолько jäykkä, как в Хяме, / настолько серьёзного, что никогда от плуга своего / Напрасно не отойдёт, / Не отнесётся с презрением к своему сословию» (Erkko J.H. Hämäläisten laulu //Väinölä. Helmivyö suomalaista runoutta / Toim. Leimu [Kustavi Grotenfelt]. Porvoo: Werner Söderström, 1899; значения слова jäykkä характеризуют статику семиотических «центров»: тугой, жесткий, твёрдый, негибкий, негнущийся, несгибаемый, непреклонный, непоколебимый, упорный, оцепенелый, официальный, сухой).

[14] Ervasti A.V. Väkiluvunseikoista Venäjän Karjalassa // Suomi. Kirjoituksia isänmaallisista aineista. Kolmas Jakso, 2 osa. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1889, s. 293-294.

[15] Tarasti E. Johdatusta semiotiikkaan. Esseitä taiteen ja kulttuurin merkkijärjestelmistä. Helsinki: Gaudeamus, 1990, s. 201.

[16] Turunen A.  Tieteen matkamiehiä // Tieteen matkamiehiä:  tutkimusmatkoja ja niiden saavutuksia / Toim. S.-L. Laatunen. Porvoo: WSOY, 1977. (Kalevalaseuran vuosikirja, 57); Sihvo H. Karelia: a Source of Finnish National History // National History and Identity: approaches to the writing of national history in the North-East Baltic region nineteenth and twentieth centuries / Ed. by M. Branch. Helsinki: Finnish Literature Society, 1999. (Studia Fennica; Ethnologica, 6), s. 185-195. 

[17] Kalewala taikka Wanhoja Karjalan Runoja Suomen kansan muinoisista ajoista. Helsingissä: [Suomalaisen Kirjallisuuden Seura], 1835. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia, 2).

[18] Ю. М.  Лотман отмечал характерную особенность изобразительного искусства, связанную с иллюзией создания тождества объекта и его образа. В этом процессе имеет место двойная кодировка, когда сначала несловесному тексту приписываются черты словесного, а на следующем этапе, напротив, словесный текст наделяется несловесными (иконическими) признаками (ЛотманЮ.М. Иконическая риторика // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: «Языки русской культуры», 1996, с. 74-86). Перед поездкой в Карелию И.К. Инха писал: «Моим первоочередным намерением было бы собрать материалы, которые потом могли бы использоваться в иллюстрировании Калевалы, в географических описаниях и в этнографических целях» (InhaI.K. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuralle / Keskustelemukset 18(7)II/94 // Suomi. Kirjoituksia isänmaallisista aiheista. Kolmas Jakso. 9 osa. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1894, s. 84-86).

[19] Одно из наиболее интересных историографических исследований по теме см.: Загребин А.Е. Финны об удмуртах. Финские исследователи этнографии удмуртов ХIХ – первой половины ХХ в. Ижевск: Удмуртский ИИЯЛ УрО РАН, 1999.

[20] См., напр.: Сирелиус У.Т. Из путешествия по Северо-Востоку России // Полевые финно-угорские исследования. - < http://www.komi.com/pole/archive/pole/2.asp >, < http://www.komi.com/pole/archive/pole/4.asp >.

[21] Lehtinen I. Field expedition as a sourse of Finno-Ugrian Etnology //  Pioneers: the history of Finnish Etnology. Ed. by Matti Räsänen; transl. by Susan Sinisalo. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1992. (Studia Fennica, Etnologica, 1); Шарапов В.Э. О целях и некоторых результатах «пермской экспедиции» 1907 г. // Полевые финно-угорские исследования. - < http://www.komi.com/pole/publ/history/7.asp >.

[22] Sirelius U.T. Uusia kokoelmia kansallismuseossamme // Kotiliesi, 1923. №7, s. 200. Цитата приводится в статье И. Лехтинен «Две правды: марийцы в музее и в «поле»» (Lehtinen I. Kahdenlainen totuus – marit museossa ja kentällä // Tutkijat kentällä / Toim. P. Laaksonen, S. Knuuttila, U. Piela. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2003. (Kalevalaseuran vuosikirja, 82), s. 150).

[23] См.: Sirelius U.T.D Vogel- und Pferdemotive in karelischen und ingermanländischen Broderien. Helsingfors: Societas Orientalis Fennica, 1925. (Studia Orientalia, 1 [31]), s. 372-387.

[24] Lehtinen I. Kahdenlainen totuus – marit museossa ja kentällä, s. 149-150.

[25] ЛотманЮ.М. Память в культурологическом освещении // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трёх томах. Т. I: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллин: «Александра», 1992.

[26] Haavio M. Piirut. Suvun vainajien juhla // Kotiseutu, 1934, s. 88; Haavio M. Lisätietoja piiruista // Virittäjä, 1937. № 41.

[27] Лосев А.Ф. Cáмое самó // Лосев А.Ф. Миф – Число – Сущность / Сост. А.А. Тахо-Годи; Общ. ред. А.А. Тахо-Годи и И.И. Маханькова. М.: Мысль, 1994,  с. 422-426.

[28] Выставка Музея Культур «Карелия. На границе с Финляндией» на структурном уровне воспроизводит ритуальный счёт «племенной» идеи. Ещё одним красочным примером является видеопроект Хельсинкского университета и Центра изучения отечественных языков, который посвящён прибалтийско-финским языковым «родственникам». В проекте представлены девять сюжетов об олонецких карелах, ижорцах, ливах, карелах-людиках, тверских карелах, води, вепсах, беломорских карелах и эстонцах (Helsingin yliopisto. Tietotekniikkaosasto. - < http://video.helsinki.fi/Vainola/ >. Väinölänlapset ’Дети [земли с названием] Вяйнямёйнено’ топоним-мифологема от имени Väinö, Väinämöinen; ср.: Иван > Иваново). Каждый сюжет начинается со счета от 1 до 10. Родственные финским аналогам и знакомо звучащие слова счёта напоминают современным финляндцам о «племенном» родстве.

[29] Коккьяра Д. История фольклористики в Европе / Пер. с итал. А. Бенедиктова и М. Кирилловой; ред. и вступ. ст. Е. Мелетинского. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960, с. 332.

[30] Кангаспуро М. Финская эпоха советской Карелии // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и её осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е годы / Под. ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Издательство Петрозаводского госуниверситета, 1998.

[31] См. Клементьев Е.И. Языковые процессы в ХIХ-ХХ вв. // Прибалтийско-финские народы России / Отв.ред. Е.И. Клементьев, Н.В. Шлыгина; Ин-т этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. М.: Наука, 2003, с. 198-202 и др. источники, приведённые в статье Е.И. Клементьева.

[32] Ср. с концепцией Э. Нольте, рассматривающего Вторую Мировую войну как продолжение гражданской (Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм. М.: «Логос», 2003).

[33] Leino E. Karjalan Kannas // Leino E. Kangastuksia: runoja. Helsingissä : Otava , 1902, s. 92. Стихотворение Э. Лейно «Перешеек Карелии» (1902 г.), посвящённое жителям приграничных лютеранских приходов т.н. Старой Финляндии Уусикиркко и Кивеннапа (совр. Поляны и Первомайское).

[34] Aminoff T.G. Karjala lännen etuvartiona: 700-vuotinen taistelu Karjalasta / [Suom. A. Manninen]. Helsingissä: Otava, 1943.

[35] Откровенная антимодернизационная критика в адрес семиотических «центров», между которыми оказалась Карелия, звучит в словах И. Кианто. «Беспоэтичны (runottomia) вы, люди современного поколения, рабы повседневности все вы, и финны и русские, бессовестно вы и у карел украли кантеле – КАНТЕЛЕ, НА КОТОРОМ САМИ НЕ УМЕТЕ ИГРАТЬ!» (Ilmari Kiannon Vienan Karjala. Erään Suur-Suomi unelman vaiheita / Toim. Raija-Liisa Kansi. Helsingissä: Kustannusosakeyhtiö Otava, 1989. Runoton < runo ’стихотворение; руна калевальской метрики’). Илмари Кианто (1874 – 1970) был одним из наиболее примечательных писателей начала XX века. В дореволюционный период он несколько лет провёл в Москве, обучаясь в университете русскому языку и знакомясь с русской литературой, путешествовал по России, переписывался со Л.Н. Толстым, переводил русских классиков. Революция и гражданская война дали возможность подчинить бунтарский характер писателя идее. Идеей стало служение Карелии и целям построения Великой Финляндии (Карху Э.Г. Общение культур и народов. Исследования и материалы финско-карельско-русских культурных связей XIX-XX веков. Петрозаводск: Институт языка, литературы и истории КарНЦ РАН, 2003, с. 14).

[36] Auer V., Jutikkala E. Finnlands Lebensraum: das geographische und geschichtliche Finnland / Als sachkundiger in philologischen und ethnographischen Fragen Kustaa Vilkuna. Berlin: Metzner, 1941.

[37] Jaakkola J. Suomen idänkysymys. Porvoo: WSOY, 1941.

[38] Jaakkola J. Suomen historian ääriviivat. Porvoo: WSOY, 1940 (книга была переиздана в 1941 и 1945 годах).

[39] Taulamo S. Vie sinne mun kaihoni: Aunuksen Karjalassa 1941-1944. Helsinki: Kirjayhtymä, 1985; Рimiä T. Madonna Ingrica ja Evakko-Kristus: suomensukuisia tietäjiä, taitajia ja heidän tutkijoitaan vuosina 1941-1944. Lisensiaatintutkimus. Jyväskylän yliopisto, Humanistinen tiedekunta, Historian ja etnologian laitos, 2005, s. 2, 77, 163 (рукопись лицензиатской работы); Pimiä T. Sotasaalista Itä-Karjalasta. Suomalaistutkijat miehitetyillä alueilla 1941-1944. Helsingissä: Ajatus kirjat, 2007.

[40] Vilkuna K. Isien työ. Osa I: Veden ja maan vilja. Helsinki: Otava, 1943.

[41] Kaukonen V.  Vanhan runon murros Vienan Karjalassa // Kalevalaseuran vuosikirja, 49. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1969; Kaukonen V. Tutkimusmatka Vienan Karjalaan 1942 // Kenttäkysymyksiä / Toim. P. Laaksonen, S. Knuuttila, U. Piela. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2004. (Kalevalaseuran vuosikirja, 83), s. 61-72.

[43] Kaarninen M. Yliopisto sodassa – opiskelua ja tutkimusta rintamalla ja kotirintamalla // Tutkijat ja sota: suomalaisten tutkijoiden kontakteja ja kohtaloita toisen maailmansodan aikana / Toim. M. Hietala. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2006. (Historiallinen arkisto, 121), s. 191, 194.

[44] Vahter T. Itäkarjalaisten käsitöiden näyttely on vierailut Suomen kaupungeissa // Kotiteollisuus, 1942. № 9-10, s. 82-84; Vahter T. Itä-Karjalan naisen arkista askarta // Naisten ääni, 1944. № 12, s. 179-181; Virkki T. Työstani Itä-Karjalassa // Itse tuon sanoiksi virkki, IV. Itä-Karjalan käsitöiden ja kylien perinteellistä kauneutta: Aunus – Viena. [S. l.]: Tyyne-Kerttu Virkki –säätiö, 1989. (Tyyne-Kerttu Virkki -säätiön vuosikirja); Аnttila P. Tyyni-Kerttu Virkki ja Aunuksen aika // Itse tuon sanoiksi virkki, II. [S. l.]: Tyyne-Kerttu Virkki –säätiö, 1984. (Tyyne-Kerttu Virkki-Säätiön vuosikirja 1981-1982), s.12-17; Lausala T. Aunuksen työtuvan toiminta vv. 1941-1944 // Itse tuon sanoiksi virkki, II. [S. l.]: Tyyne-Kerttu Virkki –säätiö, 1984. (Tyyne-Kerttu Virkki-Säätiön vuosikirja 1981-1982), s. 36-41; Järvinen I.-R. Kylä ja erämaa. Helmi Helmisen perinteentallennusmatkat Itä-Karjalaan 1941-1944 // Kenttäkysymyksiä / Toim. P. Laaksonen, S. Knuuttila, U. Piela. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2004. (Kalevalaseuran vuosikirja, 83), s. 43-60.

[45] Vahter T. Ihmisenkuvia Karjalan ja Inkerin kirjonnassa // Kalevalaseuran vuosikirja, 18. 1938. s.242-257. В ряде антропоморфных образов карельского текстильного декора Т. Вахтер усматривала мужские изображения и облик Христа, искала параллели образам в средневековом церковном искусстве Финляндии.

[46] Kaarninen M. Yliopisto sodassa , s. 191, 194.

[47] Рimiä T. Madonna Ingrica ja Evakko-Kristus, s. 4, 162. Seurasaari ’«Остров Общества/Общения»’ – этнографический музей под открытым небом, расположенный на одном из островов около Хельсинки. Топоним является результатом «народной этимологии» при переводе шведоязычного названия Fölisön 'Жеребячий остров' (Fölisön/följesön) (Seurasaaren ulkomuseo // Museovirasto. - < http://www.nba.fi/fi/seurasaari_museotalot_pertinot >).

[48] Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941-1944 годах: Концлагеря — лагеря для перемещенных лиц // Журнал «Север», 1995.

[49] Kaarninen M. Yliopisto sodassa – opiskelua ja tutkimusta rintamalla ja kotirintamalla, s.183, 198.

[50] Jaakkola J. Suomen idänkysymys. Porvoo: WSOY, 1941, s. 16.

[51] Lehtipuro Outi. Folkloristiikan maku. Tieteenalan olemusta etsimässä // Välimatkoilla. Kirjoituksia etnisyydestä, kulttuurista ja sukupuolesta / Toim. Tarja Kupiainen ja Sinikka Vakimo. Joensuu: Suomen Kansantietouden Tutkijain Seura, 2006. (Kultaneito VII), s. 275. Симптоматичным примером культурного надлома и отчуждения исследователей от финно-угорских культур является ожидаемое реформирование кафедры финно-угорской этнографии Хельсинкского университета, из названия которой может исчезнуть уточнение «финно-угорская». Кафедра является столпом финляндской этнографии (основана в 1921 г., её первым профессором был У. Т. Сирелиус), но в последнее время на ней почти не защищалось диссертационных и магистерских работ по финно-угорской тематике.

[52] Suomen kansan arvoituskirja / Toim. M. Haavio ja J. Hautala; kuv. E. Tuomi. Porvoo – Helsinki – Juva: WSOY, 1946.

[53] Ganander C. Aenigmata Fennica. In solo meo Patrio Ostrobotnia, usitatissima, quæ inter confabulationes vespertinas, Fenni nostri, ad acuendum ingenium Juvenile, more Veterum Gothorum, solvenda proponunt. - Suomalaiset Arwotuxet, Wastausten kansa. Kootut Kahdexan toista Ajastaikaa Christfrid Gananderilta, Philos. Mag. Wasasa: prändätty Georg Wilhelm Londicerildä, [1783 tai myöh.]; Haavio M. Alkusanat // Suomen kansan arvoituskirja / Toim. M. Haavio ja J. Hautala; kuv. E. Tuomi. Porvoo – Helsinki – Juva: WSOY, 1946, s. I-XVIII.

[54] Труд Т.Г. Аминоффа «Карелия как форпост запада: 700-летняя борьба за Карелию» (Aminoff T.G. Karjala lännen etuvartiona: 700-vuotinen taistelu Karjalasta / [Suom. A. Manninen]. Helsingissä: Otava, 1943) в том же 1943 г. вышел в шведоязычном оригинале под иным названием: «Между мечём и кривой саблей: 700 лет борьбы на карельской земле»(Aminoff T.G. Mellan svärdet och kroksabeln: 700 års kamp om karelarnas land. Helsingfors: Söderström, 1943). На шведском гербе Карельского перешейка (1562 г.) справа изображена поднятая рука шведского воина, держащая меч, напротив – рука русского воина с кривой саблей. В оригинальном названии текста Т.Г. Аминоффа выражена шведская точка зрения на Карелию как объект, за который велась борьба. В финноязычном переводе уже содержится претензия на субъектность («форпост запада»). Прямота (статика) меча и кривизна (динамика) сабли составляют смысловую параллель характеристикам семиотических центров и периферий (ср. с jäykkä ’прямой’ как сословной особенностью хямяляйцев в стихотворении «Песнь хямяляйцев»). В словах «но будем свободными, прямыми/честными и красивыми» текста Э. Лейно отражено желание перехода модернизировавшегося финляндства от прежнего «шаманского» состояния к «воинской» идеологии  просвещённости, основанной на производстве симулякров. Здесь интересна «шведская» точка зрения, отличающаяся не только субъективностью, связанной с утратой финляндскими шведами прежнего полновластия, но и естественным образом сопутствующей этой субъективности определённой реалистичности стороннего взгляда на массовое окультуривание. Э.Г. Карху, анализируя поэзию финляндского шведа Б. Грипенберга (1878 – 1947), отмечает, что, если Э. Лейно и А. Киви обращались к древнему «калевальскому племени», воспевая народные идеалы счастья и свободы, то для шведоязычного поэта народ был скопищем «варваров» и «губителей культуры». В поэзии Б. Грипенберга многократно варьируется мотив «лохмотьев», оставшихся от былого сословного величия и славы. Великое и славное сословное прошлое превратилось в «истлевшее время», представленное в образах воина-рыцаря в проржавевшей кольчуге, полуистлевшего знамени, запущенной барской усадьбы (Карху Э. Г. Финская лирика XX века. Петрозаводск: «Карелия», 1984, с. 55, 59).

[55] См.: Шурупова Е.Е. Проблема «панфинской пропаганды» в православной Карелии в конце XIX – начале XX в. (по материалам Архангельских губернских ведомостей) // Православие в Карелии. Материалы 2-й международной научной конференции, посвящённой 775-летию крещения карелов / Отв. ред. В.М. Пивоев. Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2003. C. 150-156.

[56] См, напр.:HuhtaI. «Täällä on oikea Suomenkansa». Körttiläisyyden julkisuuskuva 1880-1918. [«Hier steht das wahre finnische Volk». Das Öffentlichkeitsbild einer finnischen Erweckungsbewegung 1880-1918.] Helsinki: Suomen Kirkkohistoriallinen Seura, 2001. (Suomen Kirkkohistoriallisen Seuran Toimituksia, 186); Kristinusko Suomessa. Karjalan teologisen seuran, Suomalaisen Teologisen Kirjallisuusseuran ja Joensuun yliopiston symposiumissa marraskuussa 2005 pidetyt esitelmät / Toim. A. Laitinen. Helsinki: Suomalainen Teologinen Kirjallisuusseura, 2006. (Suomalaisen Teologisen Kirjallisuusseuran Julkaisuja, 249; Vuosikirja 2006); Lämsä K. Jonas Lagus (1798-1857) kasvattajana ja opettajana? – «En siksi, että olisin opettajanne…» Oulu: Oulun yliopiston kirjapaino, 2001.

[57] Lämsä K. Jonas Lagus, s. 120-121.

[58] О коммуникативных моделях см.: Лотман Ю.М. О двух моделях коммуникации в системе культуры // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. I. Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин: Издательство «Александра», 1992.

[59] Peltonen M. Matala katse: kirjoituksia mentaliteettien historiasta. Helsinki: Hanki ja jää, 1992, s. 93; Rantanen P. Suolatut säkeet, s. 58-60.

[60] Из выступления на семинаре, посвящённом столетию со дня рождении академика М. Хаавио (1999 г.): «Великая Финляндия Мартти Хаавио и его друзей являлась в 1920-х годах романтическо-реальной идеей и была совершенно обоснованной. Россия рухнула, на её месте был великий вакуум. Через пару лет положение может быть таким же, армия остаётся единственной силой, поддерживающей законность в России. Тогда племенная идея вновь начнёт пониматься. Ответственность исходит из этого дома, из Общества Финской Литературы» (Aatos [Jouko Tyyri Haavio-seminaarissa 22.1.1999] // Hiidenkivi, 1999, № 1, s. 2).  Й. Тююри (1929 – 2001) был одним из наиболее авторитетных писателей-инакомыслящих периода «финляндизации». Цитата опубликована под геопоэтичеким заголовком Aatos ’Дума’ (о коммуникативном значении думы (позиция адресанта сообщения) и слова (позиция адресата сообщения) см.: Журавлёв А.Ф. Язык и миф. Лингвистический комментарий к труду А.Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» / Отв. ред. С.М. Толстая. М.: Индрик, 2005. (Традиционная духовная культура славян. Современные исследования.), с 762-763). Исследование «Неолиберализм в Финляндии: короткая история и альтернативы будущего» Х. Патомяки говорит о том, что по Европе бродит очередной идеологический «призрак». В продвижении неолиберальных экономических идей принимает участие ограниченный круг чиновников, риторика которых лишена какой-либо верификации, в то время как подавляющее большинство финляндцев не имеет представления о смысле предлагаемых и навязываемых перемен. Х. Патомяки всё же больше интересуют перспективы. Он сравнивает неолиберализм с лампочкой, которая начинает светить особенно ярко перед тем, как перегорает: «По правде говоря, это сравнение вводит в заблуждение в том смысле, что в современном сиянии и будущем угасании либеральной экономики нет ничего автоматического. Представляется вполне очевидным, что лампочка неолиберализма не только погаснет, но после внезапного сияния она может взорваться прямо перед глазами. XXI столетие будет, как минимум, не менее богато событиями, чем XX» (PatomäkiH.Uusliberalismi Suomessa. Lyhyt historia ja tulevaisuuden vaihtoehdot. Helsinki: WSOY, 2007; Patomäki H. Political economy of global security: war, future crises and changes of global governance. London: Routledge, 2008. (Rethinking globalizations)).

[61] Лотман Ю.М. Культура как коллективный интеллект и проблемы искусственного разума // Лотман Ю.М. Семиосфера. С.-Петербург: «Искусство—СПБ», 2000, с. 557-568.

[62] Сурво В. Культурно-идеологические аспекты «проблем полевой работы» // Полевая этнография – 2006: Материалы международной конференции / Под ред. В.А. Козьмина, В.А. Юхневой, И.И. Верняева. СПб.: Изд-во «Левша. Санкт-Петербург», 2007.

[63] В качестве примера данные отчёта «Общества Финской Литературы» о полученном в 1883 г. фольклорном и этнографическом материале. Среди более чем сотни корреспондентов, перечень которых составил бы конкуренцию борхесовской «китайской энциклопедии», было 5 барышень, 13 лицеистов, 16 учителей народных школ, 11 студентов, 2 трубача, 11 крестьян-собственников, 4 сыновей крестьян-собственников, лектор, магистр, учитель, мастер-строитель, железнодорожный служащий, младший офицер, сигналист, настоятель прихода, кандидат философии, конторский служащий, 2 полицейских констебля, 2 кантора, мельник, пожарный, учитель-стажёр, 2 каменщика, 2 служащих магазинов, 2 учителя передвижных школ, сын портного, учитель столярного дела, сапожник, повар, рабочий, юноша, 13 граждан, 4 упомянутых поимённо и другие собиратели из литературного общества коммуны Питипудас и товарищество лицея в Ювяскюля (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Keskustelemukset v. 1893-1894: Vuosikokus Maaliskuun 15 p. 1894 // Suomi. Kirjoituksia isänmaallisista aineista. Kolmas Jakso. 9 osa. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1894, s. 123-124). Обретшие «хямяляйский» профессиональный статус корреспонденты фиксировали «карельское» наследие своего окружения. Далее в процессе симулятивной «гиперреализации», которой подвергались представления о Золотом веке, и сами корреспонденты стали объектом изучения. Исчезновение «фольклорно-этнографического» сельского быта и проблема собственного трудоустройства привели исследователей к конструированию очередного варианта «карельской» периферии и объектов изучения в виде профессиональных и (а)социальных сообществ.

[64] Если до недавнего времени перманентно «умирающие» финно-угорские культуры выполняли функцию «заложных» покойников, вина которых была в испорченности русскими заимствованиями  (см. Magian kieli. Neuvosto-Inkeri symbolisena periferiana. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 2001. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia, 820), s. 26, 207), то сегодня становится актуальным подобное восприятие самой финской культуры. Согласно итогам недавних муниципальных выборов в Финляндии, заметную популярность обрела партия «Истинных финнов», которых обычно обвиняют в ксенофобии (партия за ограничение иммиграции).  На выборах 2008 г. «Истинные финны» получили 5,39 % голосов избирателей (0,9 % в 2004 г.; на парламентских выборах 2003 и 2007 годов – 1,57% и 4,05%). Название партии Perussuomalaiset букв. ’Базовые финны’ и её идеология вполне соответствуют «карельскому» содержанию семиотической периферии. Партия возникла в середине 1990-х годов на обломках «Партии сельской местности», известной как популистской, но наиболее последовательной критикой единовластия кекконенского периода, когда происходила урбанизация Финляндии. Прямым конкурентом «Истинных финнов» является партия «Центр Суоми» («Suomen Keskusta») с не менее семиотически значимым названием. Истоки «центристов» в «Союзе сельского населения Финляндии», образованном в 1906 г. «Центристы» победили на парламентских выборах 2007 г. (23,11 %). Редкий в современной мировой практике случай, когда аграрная партия имеет столь сильные позиции.

Один из наиболее известных активистов «Истинных финнов» Ю. Халла-ахо пишет, комментируя мультикультурные тенденции: «Производство культуры выведено в иммигрантскую сферу. Мы производим благосостояние, которым могут пользоваться иммигранты. Используя этот ресурс, они производят мультикультурность, которой можем пользоваться мы. Мультикультурное общество напоминает сословную систему былых времён, когда буржуа и земледелец могли заниматься лишь тем, чем положено заниматься буржуа и земледельцу. Также (соотв.) дети буржуа и земледельца. В мультикультурности существует аналогичное разделение труда, основанное на происхождении и наследственности. Одни содержат, другие обогащают. Альтернативы и возможности обойти сословность не существует» (Halla-ahoJ. Venäläisvihasta // Halla-aho J. Scripta. Kirjoituksia uppoavasta Lännestä. - 18.12.2007. - < http://www.halla-aho.com/scripta/venalaisvihasta.html >. Блог Ю. Халла-ахо озаглавлен как «Сценарий. Записки из гибнущего (букв. тонущего) Запада». Падежную элативную форму uppoavasta в ином случае можно было бы перевести обыденно ’о гибнущем’, но учитывая то, что повествователь является славистом, представляется правильным буквальный перевод, содержащий отсылку к «Запискам из мертвого дома» Ф. М. Достоевского. Приведённая цитата из текста Ю. Халла-ахо «О русофобии», где он рассматривает мультикультурные причины ксенофобии. «Тематичным» является и то, что профессиональные интересы Ю. Халла-ахо связаны с базовыми проблемами языковой реальности, имеющими отношение к исторической действительности агриколовых времён (Halla-ahoJ. Problems of Proto-Slavic Historical Nominal Morphology. On the Basis on Old Church Slavic. Helsinki: University of Helsinki, 2006. (Slavica Helsengiensia 26). - < http://ethesis.helsinki.fi/julkaisut/hum/slavi/vk/halla-aho/ >).


поиск

2


новости
- 22 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Внутренние границы культуры».

- 12 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) ««Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса».

- 6 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Иконические» символы традиций в этнорелигиозных контактах русского и прибалтийско-финского населения Карелии».

- 25 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта».

- 20 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Карельский стиль».

- 18 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Традиции Карелии в иконической реальности Финляндии».

- 10 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Текстильная тема в обрядовой практике (по материалам Карелии)».

- 15 июля 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Девка прядет, а Бог ей нитку дает».

- 12 июня 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Мать-и-мачеха» женской магии».

- 26 мая 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «О некоторых локальных особенностях вышивки русского населения Олонецкой губернии».

- 19 января 2010 г.
Статья Ю.П. Шабаева «Русский Север: поиск идентичностей и кризис понимания».


фотоархив



Микушев А.К.




Интернет портал WWW.KOMI.COM
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты