П О Л Е В Ы Е    Ф И Н Н О - У Г О Р С К И Е    И С С Л Е Д О В А Н И Я  
Создано при поддержке Финно-Угорского Общества Финляндии Сайт размещен
при поддержке компании
ТелеРосс-Коми
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты  
карты

Карта: Республика Коми
Республика Коми



регионы

публикации

Публикации :: История полевых исследований

Место встречи

Сурво А.А.

В «Секрете Колобка» Н.И. Толстой задаётся вопросом: что защищало Колобка от Зайца, Волка и Медведя? Как показывает сравнительный материал, песня Колобка аналогична другим сакральным текстам и представляет собой «текст творения», обладающий оборонительной магической силой. Колдовская сущность героя сказки подчёркивается также последовательностью и детализацией его пути, имеющими заговорные параллели, и тем, что он «поскрёбыш»[1]. Рассмотрение темы продолжено Т.В. Цивьян, уделившей внимание анаграммированию лексемы ’колобок’, мотиву качения, двойственной сущности героя (хлеб/человек), суггестивно-лингвистической специфике текста и немотивированному вдруг сказочного сюжета: «Немотивированное вдруг (почти как знаменитое вдруг Достоевского) меняет судьбу Колобка, являясь своего рода толчком к действию, а именно — к движению: Колобок начинает двигаться, и двигаться особым образом»[2].

В понимании сюжета сказки также представляет интерес другая статья Н.И. Толстого, посвящённая былине «С каких пор перевелись витязи на Святой Руси?». Исследователь выделяет следующие аспекты былинного конфликта: сила, оказавшаяся сильнее и татар, и богатырей, именно «нездешняя»; упоминание её было «словом неразумным»; её не победить чисто физическими средствами. В этой связи Н.И. Толстой рассматривает мотив удваивания. После победы над противником Алёша Попович стал бахвалиться, промолвил «слово неразумное» и этим вызвал «силу нездешнюю», с которой богатыри уже не смогли справиться. Пытаясь победить «силу нездешнюю», разрубая противника, богатыри постоянно удваивали его, что стало причиной их поражения и окаменения[3].

В.И. Абаев рассматривает противопоставление шаманского и воинского талантов в фольклорных и литературных сюжетах, как отголосок древнего мотива превосходства шамана над воином. Благодаря «хитрости» (синоним «колдовства» в первобытном обществе), шаман долгое время оставался центральной фигурой общества. Таким, например является Вяйнямёйнен, «Заклинатель вековечный». С ослаблением веры в возможность превращения человека в животного, шаман прибегает к иммитации такого превращения, одеваясь в шкуру тотема. Наступает век металлов, и герой-воин, вооружённый металлическим оружием, начинает теснить героя-шамана. Переход от камня к железу и связанное с этим разложение родо-племенного строя ознаменовался появлением нового типа общества («военная демократия» по Ф. Энгельсу). На этот период приходится расцвет героического эпоса с главным героем в образе воина. Вместо колдовских хитростей стал цениться честный поединок. В.И. Абаев приводит интересный пример из нартовского сказания, ярко иллюстрирующий противоречия между шаманским мировоззрением и воинской идеологией. Юный Тотрадз побеждает неискушённого в воинском искусстве Сослана, и тот обращается за помощью к чародейке Сатáне. По её совету Сослан обвешивается волчьими шкурами и в новом поединке побеждает. Согласно одному из вариантов сказания, Сослан на пути домой встречает трёх старцев, но вместо поздравлений с победой слышит от них осуждение. В.И. Абаев интерпретирует этот эпизод как проявление «общественного мнения» в современном понимании. Возмущаясь тем, что сильный и храбрый побеждён хитрым и коварным, старцы выражают чисто воинскую, рыцарскую идеологию. Таким образом, шаманский мотив продолжает своё существование на периферии богатырского эпоса, где воин иногда использует магические приёмы, облекаясь в образ животного или одеваясь в его шкуру. Появился новый тип героя полувоина-полушамана, причём, сюжет нередко внушает мысль о том, что шаман и его колдовские приёмы всё-таки сильнее воинского мастерства. В заключении автор подчёркивает, что религиозно-жреческая функция по-прежнему соперничает с военной, примером чего может служить теократия в современном Иране и Хомейни как преемник шаманов[4].

Несмотря на «общественное мнение», шаманское остаётся доминирующим. В оппозиции центр/периферия смыслообразующая роль принадлежит именно границам семиотического пространства. Остаточные, «резервные» черты героя-шамана занимают периферийную (т.е. центральную в символическом плане) позицию. Воинская идеология строится на коммуникативной модели «Я-ОН», в отличие от шаманского мировоззрения, в котором преобладает автокоммуникативная модель «Я-Я¹»[5]. Лишь переняв шаманские рудименты, историю кода[6], образ воина включается в процесс смыслообразования. Кульминация этого процесса в появлении полувоинско-полушаманского мировосприятия (соприсутствие коммуникативных моделей «Я-ОН» и «Я-Я¹» с доминацией последней), в котором преодолевается само собой разумеющееся, основанное на коммуникативной модели «Я-ОН».

Наверное, былина о том, что реальные противники богатырей перестали быть актуальными врагами. И те, и другие остались в прошлом, в (мета)географии Святой Руси. «Сила нездешняя» - нечто третье, экспансия магии[7], связанная с изменением (символических) границ[8]. В лечебных ритуалах само по себе знание «имени» болезни может приравниваться к выздоровлению[9]. Отсутствие имени, истории кода означает возможность существования у «силы нездешней» множества имён-двойников[10]. В «слове неразумном» проявлено несоответствие магическому принципу «сказано-сделано»[11], предполагающему знание метатекстового уровня, на котором преодолевается вариативность текстов-интерпретаций.

Когда я землю здравствую, они мне говорят имена, на кого они думают – я найду. Вот, делают на смерть, очень много делают на смерть – и много спасается, остаётся в живых. Я оттуда найду, кто творит зло[12].

Когда знахарка произносит заговор, пациент перечисляет имена возможных вредителей, которые она тут же включает в текст. В процессе (авто)коммуникации вспоминаются конфликтные ситуации с соседями, родственниками, коллегами по работе, могшими прибегнуть к колдовству: «На кого думаешь?» Признаком вредителя является вдруг одолевающая знахарку зевота, мешающая произнести его имя. В распознании имени происходит трансформация мысли в слово[13], переход от дискретного мышления к целостному пониманию[14].

Заяц, Волк и Медведь[15] честно говорят: «Я тебя съем». Но Колобок поёт песенку, включая противников в кумулятивный текст с альтернативным исходом ситуации: «У тебя, зайца (волка, медведя), не хитро уйти!» «Иконическая» риторика[16] позволяет (де)кодирование, в процессе которого иконическое трансформируется в вербальное, вербальное – в иконическое. Колобок переводит иконическое (предметно-акциональное, намерение съесть его) в вербальную песенную анти-тезу. Заяц, Волк и Медведь действуют в рамках воинской идеологии, говоря «я тебя съем», а в отношении Колобка, владеющего магическим (де)кодированием, чисто физическое действие, как и в случае с «силой нездешней», не эффективно.

Катится Колобок обратно через лес прямиком, а навстречу ему волк, медведь и лисица.

Звери: С праздником тебя, Колобок, с наступающим Христовым Воскресением! Будет нам чем на Пасху разговеться!

Колобок: Экие вы, звери, неразумные! Ведь я же постный: по амбарам метен, по сусекам скребен, на водице мешен, слезицей солен. Как же вы мною разговеетесь?

Звери: Что же нам тогда делать?

Колобок: Возьмите вот по красному яичку, а как ночью обедня отойдет, разговеетесь.

Звери: Ну спасибо тебе, Колобок! Передай поклон дедушке и бабушке!

1-й ведущий: Прибежал Колобок домой.

Дед и Баба: Где ты был, Колобок? Мы о тебе сильно беспокоились!

Колобок: Я, дедушка и бабушка, в церкви был, святой водой окропился и вам красных яичек принес. Будет чем на Пасху разговеться![17]

Современный околосказочный текст основан на религиозной идее преломления хлеба. Старики приготовили постного Колобка как пасхальную пищу[18], потому что по бедности из съестных припасов у них ничего другого не было: «Покачусь-ка я в церковь, пока они спят, окроплюсь у батюшки святой водой, хоть этим старичков утешу». По дороге звери хотят Колобка съесть, но отказываются от своего намерения, надеясь на более ценную добычу: «По амбарам метен, по сусекам скребен, на водице мешен, слезицей солен, но еще не освящен». Съесть Колобка им не удаётся и на обратном пути. Теперь Колобок освящён, но это не пасхальная пища. Поведение зверей основано на линеарном, немифологическом мировосприятии до и после. Зверей нет в в. Они имеют смутное представление о религиозной обрядности; знают, что настало время разговеться, используя это как повод для съедения Колобка, но не знают, что, будучи освящённым, он не своевременная пища[19]. Для зверей Колобок - «сила нездешняя». Съев постного Колобка, звери, подобно былинному витязю, воспроизвели бы не просто бессмысленное событие вне ритуала, но контрритуал сродни «чёрной мессе» (поедание Колобка, который «слезицей солен», в Пасху, т.е. перенос горя в праздник). Старикам Колобок тоже приносит взамен пасхальное угощение (ср.: «Не ешь меня, косой зайчик (серый волк)! Я тебе песенку спою»). В другой современной редакции текста Бабка стала нечаянной изобретательницей антибиотика. Она не отличает свежую пищу от испорченной и не помнит ни церковного праздника, к которому пеклась кулебяка, ни самого рецепта приготовления. Колобок-Кулебяка отправляется искать ритуальный (медицинский) контекст для самореализации:

Подошел дед поближе, собрался с духом и отщипнул чуток от кулебякина бочка. Сунул в рот. Пожевал геройски. И ка-а-ак выплюнет! Да ка-а-ак заорет:

- Ты, старая, чего удумала? Отравить почетного пенсионера республики?! Это что за дрянь такая?! Это моя кулебяка?! <…>

- Ась? Как? Колобок? – переспросила лиса, - Первый раз слышу! А с чем тебя едят?

И пасть от любопытства раззинула. На чем и погорела. Отчаявшийся кулебяк прямиком ей в пасть сиганул и по пищеводу в желудок ломанулся. Только его и видели!

А опростоволосившаяся лиса животом  потом два дня маялась. И с досады по всему лесу слух пустила про то, как она, умища палата, дивную невидаль схарчила. Которая до этого прочее зверье надула и на съедение не далась. Колобком звали. Так и разнеслась байка про Колобка. И главное-то, главное! Хворь лисью через день как рукой сняло! И нюх вернулся, и слух. Ну, ясное дело! Антибиотик же.

Дед, знай он про такой расклад, очень сокрушался бы, кстати. Ведь кабы не война, не эвакуация, то он еще в сорок первом бабкины схроны перетряс бы! Собирался же. Не успел просто. А вот успел бы - тогда,  глядишь, они с бабкой нобелевку за пенициллин получили бы, а не буржуй Санька Флеминг! А так – ни нобелевки, ни кулебяки..[20]

Ю.Г. Фефелова отмечает, что после изготовления Колобка старик и старуха становятся дедом и бабой[21]. Т.В. Цивьян уточняет, что в песне Колобка они именуются дедушкой и бабушкой, и обращает внимание на то, что Колобок уходит не от дедушки (и пр. персонажей), а у дедушки: «…это, на наш взгляд, вносит оттенок детскости, игры, — но и посессивности: Колобок как бы принадлежит дедушке и бабушке, т. е. семье»[22]. Но у Лисы уйти не получилось. Колобок олицетворяет идею семьи, преодолевающуюся какой-то иной, метасемейной идеей.

В бесписьменной культуре роль письменности выполняют природные и созданные человеком мнемонические символы (небесные светила, идолы, архитектурные сооружения) и ритуалы. Такому типу памяти характерно стремление сохранять сведения о порядке, а не о его нарушениях и эксцессах. В свою очередь, письменная культура имеет обратный императив и ориентирована на умножение текстов. Мир представляется в качестве Текста, и результатом погружения читателя в письменный сакральный или научный Текст становится  экстраполирование им главного текстового смысла на ландшафт[23]. А.Ф. Лосев пишет, что существуют лишь мифы, к которым относится и сама наука. Немифологичной могла бы быть только абстрактная наука, что невозможно, так как на практике научные идеи взаимосвязаны с определёнными историческими периодами, когда они обладают качеством единственно верных точек зрения и воспринимаются на веру. Исследователь говорит о различных степенях мифического отчуждения и его качестве, подразумевая под мифическим отчуждением отчуждение от чисто абстрактного и дискретного миропонимания (ср. с экспансией магии). Миф не схема и не аллегория. Миф – это символ. Любое явление, превратившись в символ, становится мифом. Символ - самостоятельная реальность, где существует тождественность внутреннего и внешнего, изображения и идеи. Существуют четырё базовых элемента мифа: личность, история, чудо и слово. Личность мифа исключительна, также неповторимы её слова. Личность и слово объединяются в имени мифического персонажа. В свою очередь, имя свидетельствует о чудесах и вызывает чудесные явления. Имя мифа означает магическое имя, с которым связана история. Таким образом, миф есть развёрнутое магическое имя[24].

Попытки просто съесть, раскусить Колобка в физическом смысле, вне символического значения слова-действия раскусить, приводит к возрастанию его магической силы, коррелирующей с физическими характеристиками Зайца, Волка и Медведя. Они не могут съесть Колобка потому, что событийное следует согласно ритуальному сценарию песенки. С каждой встречей текст Колобка всё больше разворачивается, обрастает историей недавних побед, чем обеспечивается усиление его магической мощи. Медведь последний встречный «нижнего» пути и в событийном, и в ритуальном смыслах (самый сильный, крупный зверь / мифологема третьего). Колобку больше некого встречать на текстовом уровне. Текст-Колобок на границе сворачивания. Для этого он отправился в путь, и, противопоставляя себя семье, как анти-ценности, заполняет «открытый лист» историей кода.

Встречи Колобка с антагонистами начинаются с Косого Зайки, самого слабого и самого поворотливого-быстрого из зверей (уходя от преследования, заяц петляет, «косит» в сторону), и заканчиваются Косолапым, физическая мощь которого компенсирует косолапость. Серый Волк встречается вторым (середина пути). В связи с ним в сказке единственный раз появляется цветовая характеристика. Н.В. Серов интерпретирует цвета культуры в гендерно-темпоральном ключе, как белое/прошлое/женское сознание, серое/настоящее/мужское подсознание, чёрное/будущее/женское бессознание. Серый цвет обладает универсальными характеристиками, совмещая в себе и уравновешивая противоположности[25]. Переход от наименее видимого и наиболее быстрого Зайца к наиболее видимому и наименее поворотливому Медведю происходит через встречу Колобка с Серым Волком, в цветовой характеристике которого отражена уравновешенность оппозиционных свойств. Колобок приготовлен примерно из двух пригорошней муки, два раза успевает спеть Лисе. Точно не определено: «пригорошни с две». Неопределённость также присутствует в цифровом коде исполнения песенки. Пение Лисе в третий раз обрывается в момент, когда Колобок готов запеть (ещё-не/уже-не поёт). Срединность серого цвета (индифферентное соприсутствие противоположностей) и неопределённость цифрового кода проясняются параллелями заяц/мука/белое/прошлое, волк/тесто/серое/настоящее, устье печи/лисья пасть/чёрное/будущее. Доте(к)стовым прошлым Колобок перекликается с Косым Зайчиком, те(к)стовым настоящим - с Серым Волком и постте(к)стовым будущим - с  устьем печи/лисьей пастью. Красный цвет (колобок/медведь/лиса-румяный/бурый/рыжая) не вписывается в линеарную модель времени, разделившую прошлое и будущее эфемерным настоящим. Согласно своим цветовым характеристикам, Колобок, Медведь и Лиса являются символами метатекстовой циклической модели. Экстравертное разворачивание текстового уровня, начавшееся со встречи с Зайцем, в образе Медведя достигает предела. Колобок говорит: «Где тебе, косолапому, съесть меня!» Медведь и сам-то как огромный Колобок (косолапость/свёрнутость/интравертное), заполнивший собой «нижнее» пространство сказки. Действительно, негде. Колобок и Медведь встретились на границе перехода от линеарной модели к циклической, где преодолевается интерпретационная вариативность Серого Волка (для чего Старик просит испечь Колобка: чтобы съесть просто так или с ритуальным умыслом?). На этом пограничье происходят изменения в повествовательной и поэтической речи персонажей. В обращении Колобка к Медведю исчезает субстантивное имя антагониста. В песенке же, исполняемой Лисе, вместо не хитро звучит подавно. Лиса три раза просит повторить песенку и на третий раз съедает готового запеть героя, по сути, в момент начала исполнения текста. В обмен на внимание (магическое, троекратное), оказанное Колобку, она перенимает его язык, вдруг переходит от прозы к рифме: «Сядь-ка на мой язычок да пропой последний разок!» В языке на язычке означаемое и означающее, наконец, сливаются окончательно. Лиса – Смерть Текста, автора, читателя, критика, всего «нижнего», текстового уровня. Она - Метатекст, где происходит сворачивание магического имени в Символ-Миф (французы потом назовут свою версию сказки «смертью автора»). Лиса притворяется глухой, закрывается от влияния текста Колобка. Лиса действительно не может воспринимать (слушать/слышать) песенку как нечто сакрально auctorское[26]. Лисе нужна не просто пища (автор или текст), но символ, где означающее и означаемое нераздельны, амбивалентным образом взаимозаменяемы и взаимопроницаемы: текст, развернутый Колобком; колобок, освящённый Текстом. Колобок съеден символически[27], сказка стала мифом, то есть былью: «миф есть <…> наиболее яркая и самая подлинная действительность»[28].

Колобок встречает Зайца, Волка и Медведя, но обращается к другим «самостям» этих персонажей: к Косому Зайке, Серому Волку и Косолапому. Он вербализует скрытые качества противников, согласно которым их именует. Один быстрый, но косой, другой всякий-никакой, третий сильный, но неповоротливый. Звери (кроме Лисы) начинают обращение к Колобку с тавтологического удваивания «Колобок, колобок!» В процессе «творения» в нём были заложены темпорально-цветовые характеристики зверей. Колобок уходит от антагонистов, манипулируя их именами. Сказка говорит об этом прямо: «только заяц (волк, медведь) его и видел». Идиома только и видел используется в описании ситуаций, когда имеется ввиду мгновенное, подчас необъяснимое исчезновение кого-то из поля зрения, пересечение объектом наблюдения неуловимой границы между видимым и невидимым. В сказочно-мифологических контекстах подобная трансформация имеет магический смысл[29]. Сказка напрямую не говорит о судьбе её «трёх богатырей», но ведут они себя аналогично былинным витязям. Идеальные, статично-целостные Заяц, Волк и Медведь включены в текст песенки. Вот они-то и видели Колобка, только и видели. Колобок же имеет дело с Косым Зайкой, Серым Волком и Косолапым. Может, зверям и досталось по колобку, даже по два или больше. Как былинным витязям, удваивавшим «силу нездешнюю». В итоге, и те, и другие из субъектов «иконической» риторики трансформировались в её немые образы.

Вместо «Я тебя съем!», Лиса говорит: «Здравствуй, колобок! Какой ты хорошенький». Лиса встречает «иконической» риторикой. Хорошенький - значит, вкусненький. Колобок отвечает песенкой, заканчивающейся уже привычным для него образом: «У тебя, лиса, и подавно уйду!» Выслушав, Лиса снова вуалирует свои намерения в похвалу. «Какая славная песенка!» Лиса стара и глуха, и просит Колобка сесть себе на мордочку, потом на язычок, чтобы он пропел «последний разок». Колобку бы насторожиться, услышав про «последний разок». На этот раз в словах Лисы буквальный смысл: сказано=сделано. Колобок ослеплён и оглушён вдруг выпавшей исполнительской славой и теряет всякий контроль над «иконической» риторикой. От Лисы он собирается уйти даже не не хитро, как в прежних ситуациях, а подавно. Три раза Лиса остаётся для Колобка просто лисой, как он сам был просто колобком в восприятии других зверей. Колобок побеждает, пока не встречает антагониста, владеющего двойным кодированием и автокоммуникацией качественно лучше его, то есть пока не сталкивается с кодированием метатекстового уровня.

Старик сказал в сказке первое слово-зачин и исчезнул на пороге «творения» Колобка. Со Старика начинается перекодировка сказочных имён (превращение в семейно-иконический образ Дедушки в песенке). Именно в связи с ним в первый раз появляется (завуалированное) вдруг. Старику вдруг захотелось, чтобы Старуха испекла Колобка. Здесь же первый конфликт сказки. Старику приходится объяснять Старухе, где взять муку, хотя эта сфера быта, вроде как, должна быть в её ведении. «Э-эх, старуха!» (ср. с текстом про Кулебяку, где Бабка тоже нереальным образом некомпетентна). Косому Зайке и Серому Волку Колобок предлагает в обмен песенку: «Не ешь меня, косой зайчик (серый волк)! Я тебе песенку спою». Косолапого он просто игнорирует и запевает, даже не оговаривая условия исполнения песенки (то же происходит при встрече с Лисой). Именно лесного богатыря Колобок вдруг почему-то вообще не боится, но и не называет его субстантивного имени: «Где тебе, косолапому, съесть меня!»[30] Медведь, традиционно табуируемый эвфемизмами Он, Хозяин, перекликается с образом Старика. Возможно, с особой ролью сказочного Старика связано присутствие/отсутствие (игнорирование, высмеивание) Медведя в ряде современных текстов, как и невозможность съесть Колобка Дедом, несъедобность Колобка и т.п.

Это злая бригадная тёрка о крутом хлопце - Круглом, он же Сфера, он же Баллон, который бабушку развёл, дедушку на измену высадил и вообще от всех круто съехал.

Идёт Круглый: пальцы веером, сопли пузырями, зубы в наколках, черной ляпнулся, на колёсах подвис. А навстречу ему - Волчина позорный, в натуре на Колобка наехать хочет:

- Круглый, говорит, терпила ты, тереш, сейчас в натуре тобой поляну накрою.

А Колобок ему:

- Hе гони беса. Фильтруй базар, Волчина позорный. Сейчас перетрём по понятиям, загружу тебя базаром. Да я бабушку развёл, дедушку на измену высадил, а тебя, сладкий лох, и подавно на понт возьму !

Зырит Волчина - дело торбиной пахнет, надо ноги делать.

А Колобок косой залечил, паровоз принял и дальше пошёл приход искать.

Hиштяк Круглому крышу рвёт, дно прорывает. А навстречу ему Бурый чёрт, сладкий тереш ломится, Колобку кайф в натуре поломать хочет.

Бурый говорит:

- Базар до моей берлоги дошёл, что ты серого по понятиям затёр, на измену высадил. Зачем пацана обидел? Сейчас в кулинарию пойдём, там из тебя чебуреков сделаем. Понял пирожок ты дурной?

А Колобок баян на пять кубов вытащил, релахи по трубам пустил, драпом прикурил и говорит:

- Ой, Бурый, навис ты на меня, уши от твоего базара сохнут, и прикид мне твой не нравиться, да и рожа твоя уж больно на пень сосновый смахивает. Hа, косым подлечись, может попустит.

Сделал Бурый пару напасов шмали кубинской, тут его и порвало.

Переть не прёт, а на хи-хи здорово пробило. Побежал Михалыч в саранчу играть, пчёл на мёд разводить.

Вобщем съехал Круглый с этой стрелы. Фиксой сверкнул, и дальше горбом потрусил. Видит Пузырь, он же Колобок, он же Круглый, он же Сфера, он же Баллон - в кустах кто-то в рыжем танкере рыщет. Дай, думает, подойду, задавлю базаром, разведу по злому. Фигнёй возьму - наличку подниму.

Hо сидела в кустах Лиса - беспредельщица. Hе дождалась она базара Колобковского. Достала волыну, продырявила Колобку лепень.

Упал Колобок - дзеньки выкатил, ласты склеил...

Вот и ответил Колобок за свой гнилой базар[31].

Если в качестве (а)социальных аналогий Зайца, Волка и Медведя, отражённых в сказке, можно увидеть трусливого обывателя, законопослушного лишь из страха (перед Волком и Медведем), классического Волка-бандита с большой дороги и представителя власти («Медведь на воеводстве»), то здесь роли размыты. (Пост)перестроечный Заяц-обыватель не упоминается, Медведь – самый сильный и габаритный персонаж текстового уровня – сравнивается с сосновым пнём (ср. с окаменевшими богатырями былины), и только Волк, которому достаёт ума убежать, обладает чувством текстовой реальности. В следующем тексте Медведь вообще не появляется, как и исчезнувшая из сюжета Бабка:

Жили были у деда бабки. И решил он определится по наличию товарно-материальных ценностей. Поскреб по сусекам. Чисто подмел по амбарам. И вышло ИТОГО: килограмм муки и творога килограмм.

«Крут я!» - решил дед и давай пальцы гнуть. И пока пальцы гнул, незаметно так, пальчиками, колобок и вылепил. А колобок недолго думал. Вообще не думал. Откуда мозги у колобка, только творог да мука. Прыг в дедов «Мерседес» и покатил!

А навстречу ему заяц. Косой, «накосячивший». Косяков-долгов на зайце как ушей. Два. Но большие. «Колобок, колобок! - говорит. - Я тебя съем!» А колобок ему: «Да ты что, заяц! Я от деда с бабками ушел. А от тебя я ДАБУДЫ-ДАБУДЫ-ДАБУДА!»

«Не понял?!» - не понял заяц.

«Все, заяц! Попал ты в непонятки! Косяк за тобой!» - сказал колобок и дальше покатил.

А навстречу ему волк, по жизни. «Колобок, колобок! Я тебя съем!» А колобок ему: «Да ты что, волк. Я от деда с бабками ушел. А ты волк, грамотно до десяти досчитай и мы с тобой круто разберемся». Начал волк грамотно считать, а колобок дальше покатил...

На этом месте должен был быть медведь. Но он не явился. Колобок минут двадцать подождал и дальше катит.

А навстречу ему лиса в человечьей шубе: «Колобок, колобок. Я тебя съем!» А колобок ей: «Да  ты что, лиса?! Я от деда с бабками ушел! Мне заяц должен!! Я волка на счетчик поставил!!! Мне медведь на стрелку не явился, испугался!!!! Да я тебя...

А хотя знаешь, ешь ты меня, лиса! Куда не катись, все одно конец будет. Устал я от этой жизни полной погонь и перестрелок!» - сказал колобок и начал перевариваться. Ела его лиса и плакала.

А мораль такая: Если от кого-то ушел с бабками, то катись подальше. Пока не съели!»[32]

Растворившись в модерновом абстрагировании, сказка, подчас, превращается в собственный антипод[33], запрограммированный на конвейерное текстопроизводство. Прекраснодушным интерпретациям сюжета (лиса в человечьей шубе) посвящён мультфильм О. Шупляка, в котором Колобок съедает сказочных персонажей, потом всё человечество и, поглотив напоследок Землю, становится планетой с очевидной перспективой экспансии вселенского масштаба[34]. «Новый русский» Колобок достиг вершин текстового уровня. Он сам себе богатство, авторитет и власть. Кругл и крут. Поэтому даже Лиса становится всё более необязательным персонажем, сменяясь общим мотивом поиска Колобком собственной смерти. Будущее героя банально предсказуемо, лишено всякой семиотической неопределённости, и он заканчивает автокоммуникативным суицидом: «и начал перевариваться».

Чем более далеки авторы/читатели современных текстов от рефлексии сакральных истоков сюжета (ритуальное), тем более на первый план выходят его социальные (событийные) аспекты, отторгая мифологические коннотации в сферу потенциального в культуре и, следовательно, программируя будущее[35]. Волка, «вора в законе», сменил буквальный вор в законе; высшей стадией эволюции чиновника-мироеда стал олигарх. Лиса-беспредельщица трансформировалась в «суверенную демократию», реализуемую полушаманами из спецслужб. «Съесть» могут везде, а там, где «подальше», на периферии, ценности семиотического «центра» подвержены девальвации. Выбор невелик: либо жизнь за деньги, либо символическая смерть. Сугубо по бодрийяровской формуле[36]. Насыщенная сказочными архетипами (языковая) действительность вносит мифологические коррективы[37]. Герман Стерлигов понял это раньше других и ушёл крестьянствовать в подмосковную глушь. «Поле да поле... Есть где развернуться русской душе!»[38]

Как отмечает М.М. Бахтин, героем Достоевкого является не идея сама по себе, но человек идеи, человек в человеке, которого невозможно сделать полностью совершенным и исчерпать до конца. Герой Достоевского – чистая функция: не комплекс устоявшихся социальных, индивидуальных и пр. характеристик, отвечающих на вопрос кто он?, но особая точка зрения на мир и самого себя[39]. В обычной сказке Колобок играл бы куда более скромную роль «чудесного предмета». Здесь же «чудесный предмет» действует как бы автономно. Безобрáзная, безóбразная смерть Колобка спровоцировала множество интерпретаций сказки. В колобковых текстах выражен весь идейный спектр: «хлеба и зрелищ» и «не хлебом единым», общественное мнение и нонконформизм[40]. В каждом из вариантов сказки и текстов о сказке проявляются уже знакомые и новые черты «персонажей»-интерпретаторов, попытки «съесть» Колобка, обрести полноту «человека идеи». Есть Колобок попсовый[41], Галкина-Литвиновой, сетевой[42], мыльносериальный[43], вепсский Колобок[44], Колобок планеты людчей[45], атомный Колобок[46], Колобок Достоевского[47], Булгакова[48], Мамлеева[49], Ермакова[50], Летова[51], Высоцкого…

К. Крылов приходит к выводу, что, в отличие от поэтов-диссидентов, не скрывавших своё антисоветское кредо, В. Высоцкий подспудно способствовал развалу советской системы и стал провозвестником Великой Криминальной Революции 1990-х годов[52]. Может, и так, однако важнее глубинные культовые пласты, затронутые В. Высоцким. Место встречи - вневременной Миф. Высоцкий сыграл свою роль, пропетую в штрафбатовском блатняке[53].

Жеглов: Что с тобой, Володя? Эй!

Шарапов: Мне кажется – это подлость.

Жеглов: (Погоди Гриша…) Что ты сказал?

Шарапов: Я считаю, что мы, работники МУРа, не имеем право шельмовать.

Жеглов: Хех, да ты что, Шарапов, белены объелся?

Шарапов: Ничего я не объелся!

Жеглов: О чём же ты говоришь?

Шарапов: Я о кошельке, который ты засунул Кирпичу в карман.

Жеглов: А, об этом… Это ты верно заметил, имеешь право. Это ведь ты с нами, работниками МУРа, вытаскивал из петли женщину, мать троих детей, у которой такой вот Кирпич вынул последние деньги, да? Это ведь ты находил у них во время обысков масло, икру, когда страна последнюю краюху фронту отдавала, да? Это ведь тебе они стреляли в спину по ночам?

Шарапов: Я, между прочим, в это время не на продуктовой базе подъедался. Я четыре года… И стреляли в меня и ножи совали не меньше, чем в тебя! Если оперативной смекалки у меня напрочь нет, то… что такое честь офицера, я хорошо знаю! На фронте этому быстро учились!

Жеглов: Что ж я по-твоему честь офицера замарал?! Чем? Ну, говори-говори при ребятах. У меня от них секретов нет.

Шарапов: Ты не должен был совать Кирпичу кошелёк в карман.

Жеглов: Ах вот…А… Щас ещё не поздно… Давай вернёмся в отделение и скажем, что Кирпич никакого кошелька не резал. Ну! Что, ошибка вышла. А потом извинимся все вместе, вернее, я один извинюсь перед милейшим парнем Костей Сапрыкиным, и отпустим его на все четыре стороны. А?

Шарапов: Кошелёк он украл - я разве спорю? Но не можем мы до вранья опускаться. Пускай оно формально, пускай ничего не меняет…

Жеглов: Меняет! Всё меняет! Потому что, если б не моё враньё, то вор-рецидивист Сапрыкин сидел бы сейчас в «малине», а не в тюрьме. Правильно, я засунул ему в карман кошелёк. Но для кого я это сделал? Для себя, для свата, для брата?

Шарапов: Погоди ты, Глеб!

Жеглов: Нет, это ты подожди. Если Кирпич – вор, он должен сидеть в тюрьме. И людей не беспокоит, каким способом я туда его упрячу. Вор должен сидеть в тюрьме. Верно? Вот, что людей интересует. Копытин, останови машину. Мы сейчас выйдем и спросим у ста человек: что им больше по сердцу – моё враньё или твоя правда? И тогда ты узнаешь, прав я или нет.

Шарапов: А как ты думаешь, суд у нас тоже от этих людей, ну, что на улице?

Жеглов: Суд у нас, между прочим, народный. А что ты хочешь этим сказать?

Шарапов: А то. Что хоть суд и действует от имени всех людей, кошелёк, засунутый тобой, не признал бы и Кирпича отпустил.

Жеглов: И это правильно?

Шарапов: Правильно! Правильно… Я так понимаю. Если закон один раз подмять, потом другой раз, потом начинать им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой будет удобно, то это не закон будет, а кистень. Да – кистень!

Копытин: Все, спорщики, приехали. Выходите, там вас помирят...[54]

«Погоди ты, Глеб!». Текст Шарапова «глохнет» обозначая достижения крайнего предела в столкновении Текста и Метатекста[55]. Фокс уел Шарапова, обманувшегося формой и регалиями бандита. К тому же, Фокс – преступник-интеллигент, тем самым подтверждающий свои претензии на роль хитрой Лисы. Полушаманскими качествами Шарапов обладал, ещё служа во фронтовой разведке, но в мирное время, в отношении к согражданам, хоть и преступникам, в нём довлеет воинская идеология. В этом он аналогичен сказочным зверям, думавшим раскусить Колобка. «Хех, да ты что, Шарапов, белены объелся?»[56]. Шарапов овладевает «оперативной смекалкой», удачно шельмует с письмом от Фокса и проявляет недюжий талант перевоплощения, внедрившись в банду вопреки «воинскому» плану операции. Копытин[57] подводит итог: «Выходите, там вас помирят…» Там, на месте встречи Шарапов оказывается на грани противоречия между воинским и шаманским. Полутонов больше нет.

Левченко нагнулся резко вперед, будто голова у него все тело перевесила или увидел он на снегу что-то бесконечно интересное, самое интересное во всей его жизни, и хотел на бегу присмотреться и так и вошел лицом в снег...

Я добежал до него, перевернул лицом вверх, глаза уже были прозрачно стеклянными.

И снег только один миг был от крови красным и сразу же становился черным.

- Ты убил человека,- сказал я устало.

- Я убил бандита,- усмехнулся Жеглов.

- Ты убил человека, который мне спас жизнь,- сказал я.

- Но он все равно бандит,- мягко ответил Жеглов.

- Он пришел сюда со мной, чтобы сдать банду,- сказал я тихо.

- Тогда ему не надо было бежать, я ведь им говорил, что стрелять буду без предупреждения...

Не выдав боевого товарища, Левченко второй раз преступает мораль, на этот раз бандитскую. Но его пре-ступления внесемейственного характера. Бежать Левченко некуда и оставаться негде. Он выбирает смерть. Милосердный самоприговор «Эры милосердия». В Левченко убивает-себя идея «маленького человека», гуманитарное заигрывание обывателя с инфернальным. Левое трансформируется в полувоинско-полушаманский Метатекст, что обессмысливает всю систему координат текстового уровня. Шарапов всё же заземлённый герой, семьёй обзаводится. Впрочем, здесь заложен всё тот же сюжет путешествия Колобка (приёмыш).

Пришли к Дракуле гости. Шапки не снимают. Такой, мол, у них обычай в родной стороне. Дракула велел прибить шапки гвоздями к головам умников[58]. Такой вот обычай у Дракулы. «Только совместно, сливаясь одно с другим, - пишет В.В. Колесов о мировосприятии Древней Руси, - обычай и нравъ – закон, и закон очень крепкий, потому что отношения тут взаимные»[59]. Жеглов действует вопреки аморфному общественному мнению, являющемуся бесполезным оружием против жёстко структурированной криминальной семьи. При необходимости он перевоплощается согласно воровскому нраву и обычаю. Поэтому пение Кирпича - карманника, относящегося к элите криминальной иерархии и разыгрывающего ущемлённого в гражданских правах обывателя - не действует на Лису-опера. Высоцкий/Жеглов – пре/пост/модерновый герой, преодолевающий текстовую вариативность идеи семьи и восстанавливающий метатекстовые границы. «Но для кого я это сделал? Для себя, для свата, для брата? <…> Мы сейчас выйдем и спросим у ста человек: что им больше по сердцу – моё враньё или твоя правда? И тогда ты узнаешь, прав я или нет..»

Пронизанность сказки автокоммуникационными пассажами вызывает сомнение, что в ней вообще есть персонажи. Причина взаимозаменяемости персонажей и популярности сюжета на самых различных и необычных (мета)текстовых уровнях, очевидно, в том, что в сказке нет героя, она пост/до/героический пре/пост/текст, в котором герой манифестирован как  возможность. В образном смысле финал сказки остаётся открытым. Это точно подмечено в анекдотах о курьёзных диалогах Колобка с многочисленными персонажами других сказок. Колобок встречает трёх богатырей, здоровается с каждым из них и с лошадью каждого, также и прощается. Катится дальше, а навстречу Али-Баба и сорок разбойников.

А.Ф. Лосев пишет, что число «предшествует всякому качеству», а количество представляет собой «сосчитанность чего-то качественного». Говоря о взаимосвязях бытия и небытия, исследователь выводит два основных принципа: становление как граница границы и становление как синтез (или совпадение) бытия с небытием[60]. В финале сказки Колобок возвращается на исходный, но совершенно другой уровень, где происходит его трансформация. Вход/выход из печи в лисью пасть – и князь Мышкин растворяется в языковой действительности. Колобок – круглый дурак, но глупость его шаманского свойства. Колобок – Функция, Лиса – Идея. Финал говорит о состоянии полного поглощения Идеей. На периферии современного культа «общественного мнения» формируется полувоинско-полушаманское мировосприятие (Медведь/Лиса), ускользающее от образной статики. Что-то происходит, когда Колобок здравствует-считает-именует воинство Али-Бабы. Линеарной тупиковостью современности обусловлена неотвратимость качественно иной встречи на границе границы. Место встречи изменить нельзя.



[1] Колобок // Сказки: Кн. 1 / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. Ю.Г. Круглова. М.: Советская Россия, 1988. (Библиотека русского фольклора; Т. 2), с. 80-82; Толстой Н.И. Секрет Колобка // Живая старина, 1995. № 3, с. 41-42; Кабакова Г.И. О поскребышах, мизинцах и прочих маменькиных сынках // Живая старина,1994. № 4, с. 34-36.

[2] Цивъян Т.В. Роковой путь Колобка // Язык культуры: семантика и грамматика. М., 2004, с. 312.

[3] Толстой Н.И. Мифологическое в славянской народной поэзии // Живая старина, 1996. № 4, с. 36-37.

[4] Абаев В.И. «Шаман сильнее воина» // Историко-этнографические исследования по фольклору: Сборник статей памяти Сергея Алексеевича Токарева / Сост. В.Я. Петрухин. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1994 (Исследования по фольклору и мифологии Востока), с. 11-19. См. также: Генон Р. Духовное владычество и мирская власть / Пер. с франц. А. Фоминой  [Guénon René. Autorité Spirituelle et Pouvoir Tempore. París, 1929] // Арктогея. - < http://arctogaia.com/public/guenon/duhmir.htm >; Колесов В.В. Язык и ментальность. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 2004 (Slavica Petropolitana), с. 148-161. Р. Генон связывает многие т.н. традиционные представления с модой на традиционное, в которых отсутствует суть традиции – императив преодоления человеческого: «…то, что было мнением лишь немногих в конечном счете становится так называемым «общественным мнением». Можно сказать, что уважение к обычаю как таковому по сути своей является ничем иным как уважение к человеческой глупости, так как именно она в подобном случае естественно выражается в мнении; кроме того «вести себя как все» (еще одно выражение обычно используемое по этому поводу и для многих похоже ставшее достаточным основанием для всех их действий) значит неизбежно уподобиться обывателю и стараться ничем от него не отличаться…» (Генон Р. Инициация и духовная реализация / Пер. с фр. В. Ванюшкиной // Сайт «Точка перехода». - < http://traditionallib.narod.ru/slovo/traditio/genon/genon03.htm >).

[5] Лотман Ю.М. О двух моделях коммуникации в системе культуры // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. I. Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин: Издательство «Александра», 1992.

[6] Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992, с. 13.

[7] Пелипенко А.А., Яковенко И.Г. Культура как система. М.: Языки русской культуры, 1998, с. 267-271.

[8] Те же деление, усобица, распри и похищение прадедней славы (ср. с бахвальством Алёши Поповича, в имени которого доставшаяся ему в наследство полушаманская слава) стали причиной поражения Игоревой дружины (Слово о полку Игореве / Подгот. текста, пер. и коммент. О.В. Творогова // Памятники литературы Древней Руси: XII век  / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриева и Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1980, с. 344-371, 372-387, в сети: Сайт «Древнерусская литература. Антология». - < http://old-rus.narod.ru/03.html >). Об архетипичности мотива удваивания также свидетельствует его ключевая роль в информационном противостоянии, вызванном сносом в Таллине памятника Воину-Освободителю. Во множестве иконических изображений и текстов, адресованных «тевтонцам» земли эстонской, присутствует идея бесконечного удваивания и другие полушаманские признаки. «Каждого депутата-недоумка посетит Бронзовый гость!» Текст расположен между двумя идентичными фотографиями памятника. До демонтажа на стене за памятником был барельеф ордена Великой Отечественной войны. На фотографиях пустующее место ордена выглядит нимбом (< http://www.photoline.ru/img/1171147971.jpg >).

[9] Manninen I. Kansanomaisesta tautiopista ja taikaparannuksista // Suomen kulttuurihistoria I: Heimoyhteiskunnan ja katolisen kulttuurin aika / Toim. Gunnar Suolahti [et al.]. Jyväskylä: Gummerus, 1933, s. 238; Honko L. Maailmanjärjestyksen palauttamisen aate parannus-riiteissä // Verba docent: Juhlakirja Lauri Hakulisen 60-vuotispäiväksi 6.10.1959 / Toim. Pertti Virtaranta, Terho Itkonen, Paavo Pulkkinen. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1959. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran Toimituksia 263), s. 604-605.

[10]  Ср.: рубить с плеча ’действовать второпях, не зная «имени» ситуации’ с эпизодом шолоховского романа. Давыдов рубит напрямик, ещё не понимая, что старо это («рабочая» (воинская) идеология устарела).

«- Так что же, по-твоему, батрачество, беднота и середняк против раскулачивания? За кулака? Вести-то их на кулака надо?

Секретарь резко щелкнул замком портфеля, сухо сказал:

- Тебе угодно по-своему истолковывать всякое слово вождя, но за  район отвечает бюро райкома, я персонально. Потрудись там, куда мы тебя посылаем, проводить нашу линию, а не изобретенную тобой. А мне, извини, дискутировать с тобой некогда. У меня помимо этого дела. - И встал.

Кровь снова густо прихлынула к щекам Давыдова, но он взял себя в руки и сказал:

- Я буду проводить линию партии, а тебе, товарищ, рубану напрямик, по-рабочему: твоя линия ошибочная, политически неправильная, факт!

- Я отвечаю за свою... А это ”по-рабочему” - старо, как...

Зазвенел телефон. Секретарь схватил трубку. В комнату начал сходиться народ, и Давыдов пошел к заворгу. «Хромает он на правую ножку... Факт! - думал он, выходя из райкома. - Почитаю опять всю речь аграрникам. Неужели я ошибаюсь? Нет, братишка, извини! Через твою терпимость веры ты и распустил кулака. Еще говорили в окружкоме: «дельный парень», а за кулаками - хлебные хвосты. Одно дело ущемлять, а другое - с корнем его как вредителя. Почему не ведешь массу?» - мысленно продолжая спор, обращался он к секретарю. Как всегда, наиболее убедительные доводы приходили после. Там, в райкоме, он вгорячах, волнуясь, хватал первое попавшееся под руку возражение. Надо бы похладнокровней. Он шел, шлепая по замерзшим лужам, спотыкаясь о смерзки бычьего помета на базарной площади.

- Жалко, что кончили скоро, а то бы я тебя прижал, - вслух проговорил Давыдов и досадливо смолк, видя, как повстречавшаяся женщина проходит мимо него с улыбкой» (Шолохов М. А. [Поднятая целина: Роман в двух книгах]: Книга первая // Шолохов М. А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956—1960. Т. 6. Поднятая целина: (Роман в двух книгах): Книга первая. 1958, с. 14-15; в сети Интернет: < http://feb-web.ru/feb/sholokh/texts/sh0/sh6/sh6-005-.htm >).

[11] См.: Богатырёв П.Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971, с. 198; Цивьян Т.В. О роли слова в тексте магического действия // Славянское и балканское языкознание: Структура малых фольклорных текстов / Отв. ред. С.М. Толстая, Т.В. Цивьян. М., 1993, с. 112, 120; Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Ритуальные приглашения мифологических персонажей на рождественский ужин  // Славянское и балканское языкознание: Структура малых фольклорных текстов / Отв. ред. С.М. Толстая, Т.В. Цивьян. М., 1993, с. 60-61.

[12] Пер. с финского; Волосовский район Ленинградской области, начало 1990-х г.г. Когда землю здравствую… Произнесение заговора «Здравствуй, земля, здравствуй, золотой материк, здравствуй, юг, здравствуй, север, здравствуй, земля четырёх (сторон?) [neljämua ’«четыре-земля»’]…». Речь идёт о вербально предельно лаконичном ритуальном (воз)действии (сказано=сделано). Поэтому адекватен перевод ’когда землю здравствую’, а не обыденно, хоть тоже необычно, звучащее ’когда здороваюсь с землёй’. В рукописном виде текст фигурирует под названием Muan tervehtiminen ’Здравствование земли’.

[13] См.: Журавлёв А.Ф. Язык и миф. Лингвистический комментарий к труду А.Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» / Отв. ред. С.М. Толстая. М.: Индрик, 2005. (Традиционная духовная культура славян. Современные исследования.), с 762-763. Рассматривая коммуникативный характер взаимосвязей думы и слова А.Ф. Журавлёв приводит в качестве примера финский глагол puhua ’дуть, говорить’. В лечебных ритуалах, как в выше приведённом примере (местная диалектная форма puhhuu), произношение заговоров нередко сопровождается тем, что ритуальный специалист периодически дует в перерыве между фразами-высказываниями. Этим обеспечивается непрерывность потока слов/воздуха, что взаимоусиляет акциональную и вербальную составляющие ритуала при воздействии на предметную сторону ситуации (чтение заговора на соль, землю, воду, в сторону самого пациента и пр.). Зевоту, наверное, можно интерпретировать, как «обратный поток воздуха с той стороны», свидетельствующий о достижении контакта с антагонистом.

[14] См.: Лосев А.Ф. Хаос и структура / Сост. А.А. Тахо-Годи и В.П. Троицкого, общ. ред. А.А. Тахо-Годи и В.П. Троицкого. М.: «Мысль», 1997, с. 48.

[15] Написание названий персонажей с заглавной буквы (вне приводимых цитат) обусловлено тем, что это имена. Это не значит, что непосредственно в среде бытования сказки, где она была зафиксирована, названия сказочных персонажей всегда, в большинстве или хотя бы в более-менее заметной части случаев воспринимались бы как имена. Значение названия в качестве имёни, с которым связано определённое ритуальное (без)действие, подтверждается прочими контекстами бытования того же «персонажа» (заговоры, поверия и т.д.).

[16] См.: Лотман Ю.М. Иконическая риторика // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: «Языки русской культуры», 1996, с. 74-86.

[17] Островский К., священник. Пасхальный Колобок // Газета «Воскресная школа», 1998, апрель. № 13. Текст приведён в статье: Цивъян Т.В. Роковой путь Колобка, с. 320.

[18] Ср. с другими современными прочтениями, напр.: incognito_msk. COLOBOX // incognito_msk.Латинские народные сказки. SCASCAE POPULI ROMANI. 25.12.2006. - < http://incognito-msk.livejournal.com/1482.html >. «Достаточно вспомнить 3 искушения Колобка и соотнести их с тремя искушениями Исуса. Да и само слово «искусить» явно напоминает о том, что Колобка таки сожрали. <…> и от родителей ушел и один и другой» (из комментариев в обсуждении темы «Россия - светское государство! - Два тезиса» в ЖЖ «Антиклерикализм» - ignis_b. 30.8.2007. - < http://community.livejournal.com/anticlericalism/343872.html?thread=3095616&style=mine#t3095616 >).

[19] «Сварили киселя. Ели с огромным аппетитом, запивая кисель слащавым не бродившим суслом [«susla»]. Прежде чем приняться за кисель, хозяйка с усердием перекрестилась. Я не сдержался и спросил, что, не позабыла ли она «заговор» перед началом трапезы. – Нет. Она вспоминала покойников, своих умерших родителей и прародителей. Я узнал, что так всегда делается, когда едят кисель с пивным суслом» (из путевых заметок финляндского лингвиста Л. Кеттунена, побывавшего в 1917-1918 годах в вепсских краях (Kettunen L. Ensimmäinen Vepsän-matka 1917-1918// Kettunen L. Tieteen matkamiehenä. Kaksitoista ensimmäistä retkeä 1907-1918. Porvoo – Helsinki: WSOY, 1945, s. 318-319). На поминках должно быть определённое угощение (ритуал→символ), но и употребляя ритуальное угощение в других ситуациях, следует помнить о предках (символ→ритуал). Согласно традиционному мировоззрению, событие становится легитимным лишь в рамках ритуала, вне ритуала его не существует (см.: Байбурин А.К. Ритуал: Между биологическим и социальным // Фольклор и этнографическая действительность / Отв. ред. А.К. Байбурин. СПб.: Наука, 1992): «Такие акты творят не только социально значимую перемену в жизни индивида, но также и духовную метаморфозу, связанную с биологическим событием, но превосходящую его по своим значениям и важности» (Малиновский Б. Наука, магия и религия / Пер. с англ. А.П. Хомик, под ред. О.Ю. Артёмовой. М.: «Релф-бук», 1998. (Серия «Astrum Sapientiae»), с. 42.). В свою очередь, присутствие обрядового символа в повседневности освящает событие, обуславливает необходимость ритуального поведения. Раз пьют, значит, праздник; если праздник, значит, пьют.

Кеттунен вполне оправдал свою фамилию (Лисица), сумев не просто собрать обширнейший материал, но элементарно остаться в живых, адекватным образом (де)кодировав представления и ожидания местного населения. Читая его заметки, сбиваешься со счёта, сколько раз вепсы (тогда много солдат возвращалось с фронта) хотели расправиться с ним, как с германским шпионом. Правда, Кеттунена также хотели провозгласить вепсским царём, а вепсские земли присоединить к Финляндии. На следующий день всё же опять повторилась попытка самосуда. Дойдя до «царского предела», исследователь, наконец, нашёл слово, соответствующее принципу сказано-сделано: «Видать, ты буржуй [buržui] этой деревни, и у нас, похоже, есть причина разобраться, сколько у тебя запрятано зерна». Кеттунен присвоил недоброжелателю опасное имя и, используя «царский» потенциал (у нас в значении общины), с легкостью мог бы сформировать «общественное мнение» с самыми печальными для собеседника последствиями.

[20] kurtuazij. В (С)ТОПКУ КОЛОБКОВ ДОБАВЛЯЕТСЯ. 5.8.2007. - < http://kurtuazij.livejournal.com/29792.html#cutid1 >.

[21] Фефелова Ю.Г. «Я на улице мешен, я на солнышке печен...» (Сказочный текст на границе ритуала и игры) // Традиционные модели в фольклоре, литературе, искусстве. СПб., 2002, 194.

[22] Цивъян Т.В. Роковой путь Колобка, с. 312.

[23] Лотман Ю.М. Несколько мыслей о типологии культур // Языки культуры и проблемы переводимости / Отв. ред. Б.А. Успенский. М.: «Наука», 1987, с. 3-11.

[24] Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Миф – число – сущность. М.: Мысль, 1994, с. 8-9, 20, 40, 65-73, 195-196.

[25] Серов Н.В. Цвет культуры: психология, культурология, физиология. СПб.: «Речь», 2004, с. 149-159, 282-291.

[26] См: Аверинцев С.С. Авторство и авторитет // Историческая поэтика. Лите­ратурные эпохи и типы художественного сознания / Отв. ред. П.А. Гринцер. М.: Наследие, 1994, с. 105-125.

[27] Василенко Т. Колобок: быть съеденным // Сетевая словесность. - < http://www.netslova.ru/vasilenko/kolobok.html >.

[28] Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Миф – число – сущность. М.: Мысль, 1994, с. 9.

[29] См.: Журавлёв А.Ф. Язык и миф, с. 683-684.

[30] Ср. с выше приведённым эпизодом из поднятой целины, где Давыдов продолжает про себя спор с идейно хромающим, по его мнению, секретарём (проекция Старика/Вождя) и авторским голосом размышляет: «Как всегда, наиболее убедительные доводы приходили после. Там, в райкоме, он вгорячах, волнуясь, хватал первое попавшееся под руку возражение. Надо бы похладнокровней». Если бы не спасительный звонок оттуда (««А это «по-рабочему» - старо, как...» Зазвенел телефон»), прервавший разговор и давший Давыдову возможность осмысления ситуации («Почитаю опять всю речь аграрникам»), то судьба запальчивого героя могла решиться уже на первых страницах романа.

[31] morda. Колобок // Сайт «JokePost». 12.11.2005 - < http://jokepost.ru/2005/11/12/kolobok.html >.

[32] Голованов В. Сказка про колобка // Голованов В. «Новая русская» литература: «Новые русские» сказки, «Новая русская» поэзия, «Новые русские» повести, «Новые русские» и т. д. и т. п. Учебник для детей старше 16 лет. Издание первое, переосмысленное, с трудом / Библиотека М. Мошкова. 4.9.1998. - < http://www.lib.ru/ANEKDOTY/novlit.txt >.

[33] «Сильно, сильно тут прекраснодушное литературное желание всех помирить. И во всех литературных сказках обязательно будет такой отпечаток и с ним надо считаться» (Василенко Т. Колобок: быть съеденным).

[34] М/ф О. Шупляка «Колобок» (2003 г.) // Gallery by Oleg Shuplyak. - < http://www.art.ber.te.ua/artflash/kolobok/kolobok.htm >. На заставке мультфильма капают авторские слёзы: «Моï дiтячи сльози за Колобком. Йому и присвячую».

«Дело происходило на моих глазах. В подвыпившей компании зашел спор откуда все-таки берутся анекдоты. Страсти разгорелись не на шутку, одни говорят их народ придумывает, другие утверждают, что сатирики-юмористы. Спор зашел про «самый короткий анекдот» – «Колобок повесился» и плавно перетек в тему как же все-таки похоронить усопшего колобка? Опять накал страстей и тут из угла слышится шевеление товарища, которого по невменяемости час назад уложили спать, он услышав наш спор очнулся. Привожу его цитату:

- Колобка? Мертвого? А, в глобусе похороним!

Все вопросы об авторстве анекдотов отпали…» (Колобок повесился// Subscribe.Ru: Байки и приколы. 31.10.2006. - < http://subscribe.ru/archive/funny.baiki/200610/31010120.html >).

[35] О взаимосвязях актуальных и отторгнутых (потенциальных) символов см.: Минц З.Г. Несколько дополнительных замечаний к проблеме: «Символ в культуре» // Актуальные проблемы семиотики культуры. Тарту: Тартуский госуниверситет, 1987. (Труды по знаковым системам, 20),  с. 96.

[36] Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.

[37] «Вот путь олигарха-героя: настали стабильные дни. Сверхприбыли — дело второе. Ты русское русским верни! В делах нефтяных подвизайся, покуда азарт не померк, но яйца, российские яйца скупи, как скупил Вексельберг! Не станем учить простофиль мы: ты должен и сам понимать, что фильмы, российские фильмы стремятся на Родину-мать! Когда бы мне в руки упало богатство в родимом краю — уж я бы скупал, что попало, являя лояльность свою. Там мало российского, что ли, в чужой бесприютной степи? Кто хочет остаться на воле — немедленно это скупи! <…> Уж лучше пожертвовать средства, покуда отсрочен финал, чтоб наше российское детство имело отдельный канал. Тот будет обласкан навеки и славою сплошь осиян, кто сможет российской опеке вернуть острова россиян. Того никогда не отлупят (и орден повесят на грудь!), кто нам Березовского купит и сможет обратно вернуть. А есть ведь еще Гуцериев, Закаев с командой друзей — и много других раритетов, по коим рыдает музей. Короче, скупай без оглядки, без жалоб, за пять и за шесть… И будешь не то что в порядке, но шанс на спасение есть» (Быков Д. Выкуп. (Крупный российский бизнесмен Алишер Усманов выкупил у Олега Видова права на коллекцию «Союзмультфильма», проданные в 1992 году) // Огонёк, 2007. № 37. В сети Интернет: сайт журнала «Огонёк». - < http://www.ogoniok.com/5013/13/ >).

[38] Черницына М. Олигарх в натуре. Первый советский миллионер Герман Стерлигов стал лесным отшельником // Московский комсомолец. 13.1.2006. - < http://www.mk.ru/blogs/idmk/2006/01/13/mk-daily/67830/ >.
«Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поставил рядом с собой.
- Повторяй за мной: верую!
- Верую! - сказал Максим. - Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у!
- Ве-ру-ю-у! - заблажили вместе. Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил:
- В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию-у! В космос и невесомость! Ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..
Вместе заорали:
- Ве-ру-ю-у!
- Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую!

- Верую-у!»

(Шукшин В. Верую! // Шукшин В. Рассказы / Сост. Л.Н. Федосеевой-Шукшиной. Л.: Лениздат, 1983. (Мастера русской прозы ХХ века), с. 282-284. В сети Интернет: Библиотека В. Мошкова. - < http://www.lib.ru/SHUKSHIN/veru.txt >).

[39] Бахтин М.М. Проблемы творчества и поэтики Достоевского. Киев, 1994, с. 252, 291-292.

[40]  Речной порог несёт и мелкий мусор, в хорошем замесе впрок и собранное по сусекам (финская пословица; Vanhan kansan sananlaskuviisaus. Suomalaisia elämänohjeita, kansanaforismeja, lentäviä lauseita ja kokkapuheita vuosilta 1544-1826 / Koonnut ja järjestänyt Matti kuusi. Kuvittanut Helga Sjöstedt. Kolmas painos. Porvoo – Helsinki –Juva: WSOY, 1991, s. 127).

[41] «Здрасьте, а я потеряла голову под одеялом

Вот и руки, вот и ноги. Ну где же голова?


Голова моя глупая, безногая, безрукая»


(Пугачева А., Голова. – < http://www.zaycev.net/download.php?ass=%C0.%C1.%CF%F3%E3%E0%F7%B8%E2%E0_-_%C3%EE%EB%EE%E2%E0.mp3&id=46459 >). «Практически - песня колобка» (fotopapa. Наши песни ))). 3.6.2006. - < http://www.liveinternet.ru/users/fotopapa/post25599851/ >). «Страшно даже представить, как бы выглядела Примадонна, если бы у нее на голове росли руки и ноги» (Львова В. Эта «Фабрика» будет вечной // Комсомольская правда. 20.9.2004. - < http://www.kp.ru/daily/23364/32228/print/ >).

[42] «Cообщество колобковедения и колобкознания» (kolobok_ru. - < http://community.livejournal.com/kolobok_ru/profile >. Сетевой поиск по слову «колобок» даёт 1070000 ссылок на тексты и 10800 ссылок на иконические изображения (Google.Ru. 27.9.2007. - тут или тут).

[43] Комов из сериала «Волчица», обхитривший и зайцев-обывателей, и мага-мошенника, и правоохранительные органы, и самого себя. Где-то во второй половине сериала (январь 2007 г.) Комов-молитвенник реализует церковный вариант «пасхального Колобка».

[44] Заставка на вепсском сайте: «Вернём колобка на родинУ» (Вепсы: история и культура. - < http://www.vepsy.spb.ru/ >). С форума сайта: «Вы забыли сообщить о том, что Колобок - вепсский герой. Массовый посетитель сайта этого не знает, а потому не может понять, как соотносится название сайта с вепсской культурой» (Лебедев А. Вепсы: история и культура. 22.2.2002. - < http://www.vepsy.spb.ru/index2.php?to=kurba >). См.: Вернуть Колобка на Родину! Проект Подпорожского краеведческого музея и Музейного агентства Ленинградской области. Группа «Организации культуры и культурные инициативы» // Проектно-аналитический семинар «Информационный менеджмент в сфере культуры» (Петрозаводск, 9-13 июля 2000 г.). На сайте «Музей будущего: информационные технологии и культурное наследие». - < http://www.future.museum.ru/part06/61224k.htm >. На заставке сайта «Вернём колобка на родинУ» Колобок укатывает-катится-прикатывает в дом/из дома (и снова по кругу), где его ждёт Старуха/Бабушка (Старик/Дедушка опять вне поля зрения). В изображении и его цветовых характеристиках заложен целый пласт культурной и культовой информации: что такое вепсский Колобок, куда укатился и т.д.

[45] «На далёкой-далёкой планете живут очень похожие на нас существа. И язык их, и обычаи только чуть-чуть отличаются от наших. Они называют себя не люди, а людчи. «Ребёнок» у них называется «любёнок», «мальчик» - «поймальчик» и так далее.

И вот жил на этой планете поймальчик Агао. Был он совсем как все, и только в одном отличался. Дело в том, что у каждого любёнка было семь родителей. Их звали породитель, наградитель, погрозитель, оградитель, рачитель, врачитель и переродитель. А у Агао было только шесть родителей. Переродителя у него почему-то не было.

У каждого родителя было, конечно, своё дело. Переродитель отвечал за то, чтобы ребёнок рос и изменялся. А вот Агао никогда не изменялся. Он всегда оставался одним и тем же. Ему было скучно и он мечтал, что когда-нибудь – когда-нибудь! – он найдёт своего переродителя.

Однажды он сказал: «Хватит! Я как не людча. Пойду искать своего переродителя». <…>

На седьмой день к нему в комнату заглянул волшебник. «Ну как, - спросил он, - ты смог выбрать одну фотографию [переродителя]?»

Агао поднял голову. У него был такой взгляд, как будто он не узнал волшебника. Не сразу он ответил:

- Я нашёл только одну.

- Покажи мне.

И Агао протянул ему фотографию. А волшебник воскликнул:

- Да! Это он!

И вдруг Агао оказался в пустыне возле гаснущего костра, там, где он встретил погонщика верблюдов. Он был один. У него не было того рюкзачка, но в руках он сжимал фотографию. Это была та самая фотография, которую он выбрал из всех. И на этой фотографии был изображён поймальчик Агао».

Из комментариев к сказке:

«Пофи (едкая девушка – если искать аналоги, то скорее хиппи; джинсы, водолазка; лет 18-20-25): А переродитель – это, конечно, ты…

Автор: Нет, я такой поймальчик, который старается, чтобы его не поймали. Притвориться полицейским – обычный трюк для вора. А на самом деле, если ты имеешь в виду мою профессию, то она досталась мне в наказание. Веришь?» (Соколов Д.Ю. Поймальчик Агао с планеты людчей // Соколов Д.Ю. Сказки и сказкотерапия. Изд. 2-е, исправленное и дополненное. М.: Независимая фирма «Класс», 1997. (Библиотека психологии и психотерапии), с. 66-77).

[46] «У русского народа есть сказка «Колобок»... Пока ее главный герой был бдителен, он благополучно катился себе по жизни. Но затем хитрая Лиса предложила ему сотрудничество в деле наиболее полного раскрытия талантов Колобка. Чем закончилась та сказка, мы знаем.

И ничем иным не могут закончиться для России предлагаемые ей «совместные» стратегические проекты» (Брезкун А. Триединое трёхмерное сдерживание //  Военно-промышленный курьер, №8(75), 2005 г. В сети Интернет: Федеральное Агентство Российской Федерации по атомной энергии. Федеральное государственное унитарное предприятие «Институт стратегической стабильности». - < http://www.iss.niiit.ru/pub/pub-51.htm >). В день шестидесятилетия основания военного ведомства ядерного оружейного комплекса России в Храме Христа Спасителя прошёл праздничный молебен, по окончании которого состоялось вручение Патриаршего вымпела-хоругви с образом преподобного Серафима Саровского лучшим соединениям ядерного обеспечения России (Праздничный молебен и концерт в Храме Христа Спасителя в день 60-летия со дня основания ядерного оружейного комплекса России // Патриархия.RU. Официальный сайт Московского Патриархата. 4.10.2007. - < http://www.patriarchia.ru/db/text/288687.html >). Полувоинско-полушаманский ответ на угрозу превращения страны в «текст» и поглощения её чужеродным «метатекстом» вызвал различные реакции со стороны «общественного мнения», что вполне возможно найдёт отражение в очередных интерпретациях сказочного сюжета.

[47] «В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное достояние. <…>

- И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? – спросил черномазый.

- Об заклад готов биться, что так, - подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, - и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить.

Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался. <…>

- Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что даже не слыхивал-с, - отвечал в раздумье чиновник, - то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина истории можно найти и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.

- О, ещё бы! – тотчас ответил князь, - князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний <…>

Бедной Лизавете Прокофьевне хотелось бы  в  Россию и, по  свидетельству Евгения Павловича, она желчно и пристрастно критиковала ему все заграничное: «хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в подвале, мерзнут», говорила она, - «по крайней мере вот здесь, над этим бедным, хоть по-русски поплакала», прибавила она, в волнении указывая на князя, совершенно ее не узнававшего. «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия... помяните мое слово, сами  увидите!» заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем» (Достоевский Ф.М. Идиот. Петрозаводск: «Карелия», 1982. («Сельская библиотека Нечерноземья»), с. 6-9, 647). Ср. также: соприсутствие противоположных значений: князь Лев Николаевич Мышкин (смешная, хтоническая,  княжеская фамилия), крайние характеристики в имени и фамилии (лев/мышь), «путевое» отчество (св. Николай - покровитель путешественников).

[48] Профессор Преображенский (трансгрессивная фамилия) и его alter ego Шариков, предлагающий семейное решение:  «А то пишут, пишут… конгресс, немцы какие-то… Голова пухнет. Взять всё, да и поделить…» (Булгаков М. Собачье сердце // Собачье сердце; Роковые яйца; Похождения Чичикова / М. Булгаков; Мы; Рассказ о самом главном; Сказки / Е. Зямятин. Петрозаводск: Карелия, 1990. (Магический кристалл), с. 70).

[49] «Прижав парня к дереву, Федор пошуровал у него в животе ножом, как будто хотел найти и убить там еще что-то живое, но неизвестное. Потом спокойно положил убиенного на Божию травку и оттащил чуть в сторону, к полянке.

В это время высоко в черном небе обнажилась луна. Мертвенно-золотой свет облил поляну, шевелящиеся травы и пни.

Федор, лицо которого приняло благостное выражение, присел на пенек, снял шапку перед покойным и полез ему в карман, чтобы найти пачпорт. Деньги не тронул, а в пачпорт посмотрел, чтобы узнать имя.

— Приезжий, издалека, Григорий, — умилился Соннов. — Небось домой ехал.

Движения его были уверенные, покойные, чуть ласковые; видимо он совершал хорошо ему знакомое дело.

Вынул из кармана сверток с бутербродами и, разложив их на газетке, у головы покойного, с аппетитом, не спеша стал ужинать. Ел сочно, не гнушаясь крошками. Наконец, покойно собрал остатки еды в узелок» (Мамлеев Ю. Шатуны. М.: Ad Marginem, 2002, с. 12-13, в сети: Русская виртуальная библиотека. - < http://www.rvb.ru/mamleev/01prose/1novels/01-1-1-1-01.htm >).

[50] «Наконец, преграда была преодолена. Выйдя на песок, герой с удивлением обнаружил, что он вновь на правом берегу. Странно, ведь у реки обычно бывает два берега.

Марк пошёл дальше. Стали попадаться дыры, ведущие в никуда; и сквозь них печальным приветом проглядывали сцены дантовского Ада. Поначалу герой их обходил с опаской, потом перепрыгнул как-то одну и дальше перестал бояться. Ямы в никуда становились всё шире, прыжки - всё продолжительнее.

Наконец, мир кончился. Рядом проплывали облака. Марк сел на одно из них, свесил ноги и посмотрел вниз.

Сидит там до сих пор, болтает ножками» (Ермаков А.С. География пустеющего мира // Сервер «IndustrialMusic.ru». 21.12.2001. - < http://industrialmusic.ru/tools/print.php3?md=literature&sd=texts&base=articles&id=39 >).

[51] «А сегодня я воздушных шариков купил,

полечу на них над расчудесной страной.

Буду пух глотать, буду в землю нырять

и на все вопросы отвечать: всегда живой.

Ходит дурачок по небу,

ищет дурачок глупее себя.

Светило солнышко и ночью и днем,

не бывает атеистов в окопах под огнем.

Добежит слепой, победит ничтожный -

такое вам и не снилось.

Ходит дурачок по лесу,

ищет дурачок глупее СЕБЯ!!!»

(Гражданская Оборона. Про дурачка / Альбом «Прыг-скок», 1990, в сети: Звуки.Ру. - < http://dl.zvuki.ru/848/mp3/1.mp3 >; < http://www.zvuki.ru/S/P/8029 >). В севом общении написание слов заглавными буквами равнозначно «крику», которого нет в исполнении песни Е. Летовым. Расшифровшик текста песни на сайте «Звуки.Ру», сделав акцент на «СЕБЯ», предельно усилил автокоммуникативный смысл фразы «ищет дурачок глупее СЕБЯ!!!».

[52] Крылов К. Высоцкий и урла // Сайт «Традиция». < http://www.traditio.ru/krylov/vysotsky.htm#6 >.

[53] К. Крылов отмечает, что в творчестве В. Высоцкого блатная тематика оправдывается и утверждается за счёт военной методом их «сшивания» (Крылов К. Высоцкий и урла // Сайт «Традиция». < http://www.traditio.ru/krylov/vysotsky.htm#6 >).

[54] Отрывки из фильма см.: Официальный сайт Фонда В.С. Высоцкого. - < http://www.kulichki.com/vv/audio/video/mesto4.ram >; < http://www.kulichki.com/vv/ovys/kino/mesto/ >.

[55] В литературном оригинале Шарапов выглядит менее уверенным в своей воинской правоте персонажем. Поэтому там звучит автокоммуникативная фраза Жеглова, ставшая излишней в фильме:

Жеглов спросил меня, медленно, как будто между прочим:

- Ты чего молчишь? Устал? Или чем недоволен?

Я поерзал, ответил уклончиво:

- Да как тебе сказать... Сам не знаю...

- А ты спроси себя - и узнаешь!»

(Братья Вайнеры. Эра милосердия (Место встречи изменить нельзя). М.: Военное изд-во Министерства Обороны СССР, 1976. (Военные приключения); в сети Интернет: < http://www.timofeyev.pp.ru/read_book.php?f=4400&book_id=1116 >).

[56] Ср. с двойственностью слова приход, в жаргонном значении которого присутствует инверсия марксистского лозунга «Религия это опиум народа», что опосредованно выражено в ряде современных колобковых текстов (Маркс К.  К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: Том I. М., 1954, с. 415; тут же Маркс называет религию «сердцем бессердечного мира»). Ср. также с мотивом автокоммуникативного суицида в современных вариантах сказочного сюжета. Белены обьелся подчас «по-народному» этимологизируется, как ’блинов объелся’: Колобок-Шарапов объе-ся блинов, объел самого себя. Сапрыкин/прыгать, Шарапов, Кирпич/буханка. В украинском произношении Пасюка Глеб звучит почти как Хлеб. И т.д.

[57] Более рефлексируемая «путевая» фамилия водителя, специалиста пути; вместо «Копырев» литературного оригинала.

[58] Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1986, с. 127.

[59] Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1986, с. 127.

[60] Лосев А.Ф. Cáмое самó // Лосев А.Ф. Миф – Число – Сущность / Сост. А.А. Тахо-Годи; Общ. ред. А.А. Тахо-Годи и И.И. Маханькова. М.: Мысль, 1994,  с. 422-426.


поиск

2


новости
- 22 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Внутренние границы культуры».

- 12 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) ««Центры» и «периферии» фин(лянд)ского семиозиса».

- 6 сентября 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Иконические» символы традиций в этнорелигиозных контактах русского и прибалтийско-финского населения Карелии».

- 25 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво и А.А. Сурво (Хельсинки) «Истоки «племенной идеи» великофинляндского проекта».

- 20 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Карельский стиль».

- 18 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Традиции Карелии в иконической реальности Финляндии».

- 10 августа 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Текстильная тема в обрядовой практике (по материалам Карелии)».

- 15 июля 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «Девка прядет, а Бог ей нитку дает».

- 12 июня 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) ««Мать-и-мачеха» женской магии».

- 26 мая 2011 г.
Статья В.В. Сурво (Хельсинки) «О некоторых локальных особенностях вышивки русского населения Олонецкой губернии».

- 19 января 2010 г.
Статья Ю.П. Шабаева «Русский Север: поиск идентичностей и кризис понимания».


фотоархив



Коми национальная интеллигенция: учительница А.Г. Кузиванова, поэт А.А. Чеусов, студент В.П. Налимов с братом. У.Т. Сирелиус. 1907 г.




Интернет портал WWW.KOMI.COM
о проекте персоналии публикации архив опросники ссылки гранты